Фантастика 2026-10 - Наталья Владимировна Игнатова

давая Годунову самому прийти к нужным выводам. Ждать пришлось недолго.

— Выходит, он и царю теперь не подчиняется? — В голосе Годунова прорезалось что-то жёсткое, металлическое.

— Истинно так, Борис Фёдорович. — Яков Аникеевич развёл руками. — Ему теперь никто не указ. Ни я, ни ты, ни сам государь. Сам себе голова.

Годунов остановился у окна, глядя на замерзающий двор. Свет уже почти угас, и лицо царского шурина утонуло в тени.

— Неужто Ермак хочет стать сибирским царём? — спросил он с недоверием в голосе, но Строганов уловил под недоверием нечто иное — холодную, расчётливую злость человека, который не терпит соперников.

— Не знаю, чего он хочет, — ответил Строганов негромко. — Но выходит так, что делает он именно это. Сидит на бывших Кучумовых землях, собирает ясак, держит войско. Это если не царство, то что тогда?

Годунов резко повернулся.

— Казак — царём? — В его голосе мелькнуло презрение. — Разбойник волжский?

— Времена меняются, Борис Фёдорович. Сегодня разбойник, а завтра — основатель династии. Кто знает?

Это было рискованно — напоминать Годунову о зыбкости любой власти. Но Строганов рассчитал верно: царский шурин не обиделся, а задумался. Сам Борис Фёдорович прекрасно понимал, что значит вырасти из ничего. Его собственный род был не из знатных, а вот поди ж ты — по сути правит Русью.

— Хорошо, — сказал Годунов наконец. — Вижу, дело нешуточное.

Он вернулся к столу, сел, побарабанил пальцами по дубовой столешнице.

— Поговорю с царём. Благословение нужно, без него никак.

Строганов кивнул, не говоря ни слова.

— Назначим воевод сибирских, — продолжил Годунов, думая вслух. — Двоих. Первого воеводу — главного, и второго — ему в помощь. Потому как одному человеку в наше время нельзя много власти давать. Сам видишь, чем это кончается.

Строганов позволил себе тонкую улыбку, но промолчал.

— Дам им войско, — говорил Годунов. — Пусть идут по реке, по Тоболу. Людей возьмём из стрелецких полков, они к порядку приучены. Не то что казачья вольница.

— А если Ермак не согласится? — спросил Строганов негромко. — Если упрётся?

Годунов поднял на него тяжёлый взгляд.

— Если будет сопротивляться — в кандалы его. Или казнить на месте, коли иначе никак. Бунт есть бунт, тут церемониться некогда.

— А если согласится?

— Тогда пусть служит. — Годунов пожал плечами. — Пусть помогает воеводам, он там места знает, связи с инородцами имеет. Оставим ему небольшой отряд — десятков пять, не больше. А большую часть казаков распустим. Отправим по домам или куда сами пожелают. Казакам доверия нет, они сегодня тебе служат, а завтра глотку режут.

Строганов медленно кивнул.

— Хорошая мысль, Борис Фёдорович. Мудрая.

— Не мудрость это, Яков, — устало отозвался Годунов. — Необходимость. Сибирь нам нужна — и меха, и путь к восточным землям. Но нужна под рукой государевой, не под казацкой саблей.

Он помолчал, потом добавил:

— А ты, выходит, обиду на Ермака затаил?

— Не обиду. — Строганов покачал головой. — О державе пекусь. Мы, Строгановы, три поколения Русь на востоке крепили. Соль варили, железо плавили, рубежи держали. Не для того трудились, чтобы какой-то атаман всё себе забрал.

Годунов усмехнулся — криво, одним углом рта.

— Понимаю. Деньги вложили, а прибыли не видите. Обидно.

— И это тоже, — не стал отпираться Строганов. — Но главное — порядок. Без порядка ни торговли, ни мира.

— Это верно. — Годунов встал, давая понять, что разговор окончен. — Ступай, Яков. Жди вестей. Как решим с царём — дам знать.

Строганов поднялся, поклонился.

— Благодарю, Борис Фёдорович.

Уже у двери он обернулся:

— И вот ещё что… Если воеводы пойдут — может, и нам, Строгановым, чем-то помочь? Провиант поставить, людей на перевалах разместить? Мы те края знаем, нам сподручнее.

Годунов смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул:

— Да, поможете. Поговорим.

Строганов вышел в тёмный коридор, и дверь за ним закрылась с мягким стуком. Он шёл по переходу, кутаясь в лисью шубу, и думал о том, что всё сложилось даже лучше, чем он рассчитывал. Годунов клюнул на приманку, как голодный окунь на червя. Теперь оставалось ждать. А с воеводами, сколько бы их не прислали, мы договоримся. Москва далеко, а они захотят жить в тепле, сытости и при деньгах, которых от царя никак не дождаться.

А в палате Борис Фёдорович Годунов стоял у окна, глядя в темнеющее небо. Ермак. Казак. Разбойник. Теперь — хозяин Сибири. Мало ему было волжских грабежей, захотел царства.

Что ж, подумал Годунов, царства на дороге не валяются. Их нужно заслужить. Или взять силой. А у Ермака силы мало. Казаки — не войско. Орда — не держава.

Он сел за стол и потянулся к колокольчику, чтобы вызвать дьяка. Нужно было писать грамоту царю и готовить указ о назначении воевод.

А потом Годунов встал, оттолкнув резное кресло. Прошёлся вдоль стены, увешанной коврами персидской работы. Остановился у окна, глядя на Москву, тонущую в вечерних сумерках. Купола церквей ещё горели закатным золотом, а внизу, в переулках, уже сгущалась тьма.

— Не доверяю я купцам, — произнёс он негромко, словно пробуя слова на вкус. — У них главное — деньги. Всё прочее — так, для видимости.

Яков Строганов сидел вон там, в углу, на лавке, крытой алым сукном, и жаловался. Голос у него был елейный, глаза — масляные, а речи — ядовитые. Ермак-де взбунтовался. Ермак-де Сибирь захватил и теперь царём сибирским себя мнит. Ермак-де государю не подчиняется, своевольничает.

Годунов усмехнулся, глядя в тёмное стекло, в котором отражалось его собственное лицо — полное, с аккуратной бородой, с глазами умными и усталыми.

— Хитрит что-то Строганов, — сказал он своему отражению. — Ох, хитрит.

Он помнил, как это было. Строгановы сами Ермака наняли, сами снарядили, сами отправили за Камень — воевать Кучума, отбивать свои соляные промыслы от татарских набегов. А потом? Потом бросили. Когда стало туго, когда понадобились припасы, порох, люди — отвернулись. Решили, видно, что дело гиблое, что сгинет атаман в сибирских снегах, и концы в воду.

— Если б не бросил Ермака, — Годунов повернулся от окна, заложил руки за спину, — глядишь, и не отказался бы он под ним ходить. А так — конечно. Любой откажется.

Он снова прошёлся по палате, половицы скрипели под его тяжёлыми шагами.

— Любой откажется иметь дело с тем, кто оставил его погибать, — добавил он тише.

Да и сами они, признаться, хороши. Он помнил тот день, когда к государю явился посланник от Ермака. Казак, простой, обветренный, с глазами волчьими. Кланялся низко, говорил прямо. Просил помощи. Честно просил, без хитростей купеческих. Мол, земли новые под царскую руку подводим, а сил не хватает, людей мало,