Вся Агата Кристи в трех томах. Том 3 - Агата Кристи
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— Она ведь тоже беспокоилась о том, чтобы у Бренды были компетентные адвокаты?
— Да. Я полагаю, это вопрос совести. Ни минуты не сомневаюсь, что, если бы она это сделала, она не стала бы перекладывать на них свою вину.
— Скорее всего, нет. Но могла ли она пришибить Жозефину?
— Нет, — сказал я, подумав. — В это я не могу поверить. Что-то такое, кстати, мне говорила Жозефина… Крутится в голове, но не могу вспомнить. Выскользнуло из памяти. У меня отчетливое ощущение, что что-то с чем-то не совпадало… Только бы вспомнить…
— Это не страшно, — утешил меня отец. — Постепенно вспомнится. Еще у тебя есть кто-нибудь на подозрении?
— Да. И даже очень. Что тебе известно о детском параличе? О его воздействии на характер, я хочу сказать.
— Ты имеешь в виду Юстаса?
— Да. Чем больше я об этом думаю, тем больше мне кажется, что Юстас самый подходящий претендент. Он не любил деда, был на него в обиде. Он мальчик странный и неуравновешенный. То есть явно не в норме. Он единственный в семье, кто мог бы, по моим представлениям, спокойно пристукнуть Жозефину, если она что-то про него знала — а похоже, что знала. Эта девочка знает все про всех. И все записывает себе в записную книжечку…
Меня вдруг осенило.
— Боже, какой я осел! — только и оставалось мне воскликнуть.
— Что случилось?
— Теперь я знаю, что было не так. Мы решили, Тавернер и я, что этот погром в комнате у Жозефины, эти сумасшедшие поиски были затеяны ради писем. Я думал, что она их заполучила и спрятала на чердаке. Но когда мы с ней разговаривали позавчера, она ясно сказала, что письма спрятал сам Лоуренс. Она видела, как он спустился с чердака, пошла по его следам и обнаружила письма. И конечно же, прочитала. В этом уж можно не сомневаться. А потом оставила там, где они лежали.
— Ну и что из этого?
— Разве ты не видишь? Очевидно, кто-то искал в ее комнате не письма, а нечто совсем другое.
— И это другое…
— Черная записная книжечка, где она записывает свои «разоблачения». Эту книжечку и искали. Еще мне кажется, что тот, кто искал ее, так ее и не нашел. Значит, книжечка и сейчас у Жозефины. Но если так…
Я даже привстал.
— Если это так, — сказал отец, — значит, ей все еще грозит опасность. Ты это хотел сказать?
— В безопасности она будет только тогда, когда уедет в Швейцарию. Ты ведь знаешь, что ее собираются туда послать?
— А сама она хочет ехать?
Я задумался:
— Не уверен.
— Тогда она, скорее всего, и не поедет, — заключил отец. — Насчет опасности ты прав. Поэтому поезжай в Суинли Дин как можно скорее.
Но все-таки кто же это мог быть? Юстас? Клеменси? Я был близок к отчаянию.
— Факты, по-моему, ясно указывают в одном направлении… — тихо сказал отец. — Меня удивляет, что ты сам этого не видишь.
Гловер открыл дверь:
— Прошу прощения, мистер Чарльз, вас к телефону. Мисс Леонидис звонит из Суинли Дин, говорит, что очень срочно.
Меня охватил ужас — повторялось все точно, как в прошлый раз. Неужели снова Жозефина? А вдруг убийца на этот раз не промахнулся?…
Я поспешил к телефону:
— София? Это я, Чарльз.
В голосе Софии было какое-то глухое отчаяние.
— Чарльз, ничего не кончилось. Убийца все еще здесь.
— Что ты хочешь сказать? Что случилось? Опять Жозефина?
— На этот раз не Жозефина. Няня.
— Няня?
— Да. В стакане было какао — это был Жозефинин стакан, она не стала пить и оставила на столе, а няня решила, что жалко выливать, и выпила.
— Бедная няня! Она в тяжелом состоянии?
Голос Софии дрогнул:
— Чарльз, она умерла.
24
Снова начался кошмарный сон.
Я думал об этом, сидя в машине, когда мы с Тавернером ехали из Лондона в Суинли Дин. Это было точное повторение нашего прошлого путешествия.
Тавернер иногда произносил какие-то бранные слова. Я же время от времени твердил тупо и бессмысленно одну и ту же фразу: «Значит, это не Бренда и не Лоуренс. Значит, не Бренда и не Лоуренс».
Верил ли я сам в это? Скорее мне хотелось верить, хотелось уйти от других, более зловещих предчувствий…
Они влюбились друг в друга и писали друг другу глупые, сентиментальные, любовные письма. Они уповали на то, что старый муж Бренды скоро спокойно и тихо отойдет в мир иной, — я даже не был уверен, что они так уж жаждали его смерти. У меня было чувство, что отчаяние и тоска несчастной любви их вполне устраивают, даже больше, чем перспектива будничной супружеской жизни. Бренда вряд ли была страстной женщиной. Для этого она была слишком анемична, слишком пассивна. Она мечтала о романтической любви. Думаю, что и Лоуренс тоже был из тех, для кого несбывшиеся надежды и неясные мечты о будущем блаженстве значат больше, чем утехи плотской любви.
Они попали в ловушку и, насмерть перепуганные, не могли сообразить, как из нее выбраться. Лоуренс сделал невероятную глупость, не уничтожив письма Бренды. Его письма Бренда, очевидно, все же уничтожила. Иначе бы их нашли. И вовсе не Лоуренс положил мраморного льва на дверь прачечной. Это был кто-то другой, чье лицо по-прежнему было скрыто от нас маской.
Мы подъехали к двери. Тавернер вышел, я последовал за ним. В холле стоял какой-то незнакомый мне человек в штатском. Он поздоровался с Тавернером, который сразу же отозвал его в сторону.
Внимание мое привлекла гора чемоданов в холле. На всех чемоданах были бирки с адресом. Пока я смотрел на них, по лестнице спустилась Клеменси. На ней было ее неизменное красное платье, пальто из твида, а на голове красная фетровая шляпа.
— Вы приехали как раз вовремя, чтобы попрощаться, Чарльз, — сказала она.
— Вы уезжаете?
— Да. Мы сегодня вечером едем в Лондон. Самолет завтра рано утром.
Она была спокойна и улыбалась, но глаза глядели настороженно.
— Но сейчас вы ведь не можете уехать.
— Почему не можем? — Голос сразу стал жестким.
— А смерть…
— Смерть няни к нам не имеет никакого отношения.
— Может быть, и нет. Тем не менее…
— Почему вы говорите «может быть, и нет»? Она действительно к нам не имеет отношения. Мы были у себя наверху, складывали остатки вещей. И ни разу не спускались вниз, пока какао стояло на столе
