Вся Агата Кристи в трех томах. Том 3 - Агата Кристи
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— Мне бы и в голову не пришло снова поставить на ноги фирму, — сказала София.
Это была первая фраза, которую она произнесла. Тон был деловой и решительный.
— Это была бы большая глупость, — добавила она.
Гейтскил бросил на нее взгляд из-под бровей и чуть заметно улыбнулся. Затем он попрощался со всеми и вышел из комнаты.
Некоторое время все молчали, не сразу осознав, что они остались одни в семейном кругу.
Филип сказал сухо:
— Я должен вернуться в библиотеку. Я и так потерял массу времени.
— Папа. — Голос Софии прозвучал неуверенно, почти умоляюще.
Филип обернулся.
Я почувствовал, как она вздрогнула и отшатнулась, когда на ней остановился холодный, враждебный взгляд отца.
— Ты уж прости меня за то, что я тебя не поздравил, — сказал он. — Но это был для меня своего рода удар. Никогда бы не поверил, что мой отец мог так меня унизить — мог пренебречь моей бесконечной преданностью ему… да, именно преданностью.
Впервые живой человек прорвался через толстую оболочку ледяной сдержанности.
— Господи боже мой, как мог он так со мной поступить? — горько выкрикнул он. — Он всегда был несправедлив ко мне… всегда.
— Нет, Филип, нет! Ты не должен так думать, — испуганно воскликнула Эдит де Хевиленд. — Не считай, что это еще один способ оскорбить тебя. Это не так. Когда люди стареют, они тянутся к молодому поколению, и это естественно. Уверяю тебя, дело только в этом… а кроме того, у Аристида ведь было особое коммерческое чутье. Я не раз слышала, как он говорил, что две доли в налоге на наследство…
— Он никогда не любил меня. — Голос понизился до хрипа. — Всегда только Роджер и Роджер. — Какая-то странная злоба вдруг исказила красивые черты. — Хорошо, что отец хотя бы понял, что Роджер дурак и ничтожество, и его тоже не включил в завещание.
— А как же я? — спросил Юстас.
Я почему-то почти совсем забыл о Юстасе и только сейчас увидел, что он дрожит от переполнявшего его возмущения. Лицо стало багровым, а в глазах, мне показалось, были слезы. Голос дрожал, в нем появились истерические нотки.
— Это позорище! Настоящее позорище! — закричал он. — Как дед мог так поступить со мной? Как он смел? Я его единственный внук. Как смел он обойти меня ради Софии? Это нечестно. Ненавижу его! Ненавижу! Никогда в жизни не прощу его, гнусный старый тиран. Я хотел, чтобы он умер. Я хотел уйти из этого дома. Хотел сам распоряжаться собой. А теперь я должен терпеть унижения и придирки от Софии, теперь все из меня будут делать дурака. Скорее бы мне умереть…
Голос его сорвался, и он бросился вон из комнаты.
Эдит де Хевиленд возмущенно прищелкнула языком.
— Никаких сдерживающих центров, — сказала она.
— Я понимаю его чувства, — заявила Магда.
— Я в этом не сомневаюсь, — ледяным тоном ответила Эдит де Хевиленд.
— Бедный мой мальчик! Пойду посмотрю, что с ним…
— Постойте, Магда… — Эдит де Хевиленд поспешила за ней.
Голоса их вскоре затихли.
София продолжала смотреть на Филипа. И мне почудилось, что в ее глазах была мольба. Но если и была, то она осталась без ответа. Филип холодно посмотрел на дочь — он уже полностью владел собой.
— Ты хорошо разыграла свою карту, София, — сказал он и вышел из комнаты.
— Это жестоко с его стороны, — возмутился я. — София!
Она протянула мне руки, и я привлек ее к себе:
— Многовато всего, радость моя.
— Я понимаю, что они должны чувствовать.
— Этот старый черт, твой дед, не должен был наваливать это все на тебя.
Она распрямила плечи:
— Он считал, что я могу это взять на себя. Я и правда могу. Я хотела бы… хотела бы только, чтобы Юстас не принимал это так близко к сердцу.
— У него это пройдет.
— Ты думаешь? А я не уверена. Он из тех, кто любит себя растравлять. Мне невыносимо от того, что страдает отец.
— А мать, по-моему, ничего.
— На самом-то деле это ее волнует. Уж очень ей не по нутру просить у дочери деньги на постановку пьес. Но ты и оглянуться не успеешь, как она будет уговаривать меня поставить «Эдит Томпсон».
— И что ты ей ответишь? Если это доставит ей радость…
София высвободилась из моих объятий и решительно откинула голову:
— Я скажу «нет»! Пьеса гнусная, и роль маме не подходит. Это называется швырять деньги на ветер.
Я невольно рассмеялся. Не мог удержаться.
— С чего это ты? — с подозрением спросила София.
— Я начинаю понимать, почему твой дед оставил деньги тебе. Ты внучка своего деда.
21
Меня все время не покидало сожаление, что с нами нет Жозефины. Вот уж кто извлек бы максимум удовольствия от всего происходящего.
Она быстро поправлялась, и ее ждали теперь со дня на день, но все же она пропустила еще одно важное событие.
Как-то утром, когда я был в альпийском садике с Софией и Брендой, к входной двери подкатила машина, и из нее вышли Тавернер и сержант Лэм. Они поднялись по ступенькам и вошли в дом.
Бренда вдруг застыла и, не отрываясь, смотрела на машину.
— Снова эти люди, — сказала она. — Вернулись. А я думала, их уже не будет. Я думала, все уже закончилось.
Я видел, что она дрожит.
Она присоединилась к нам минут десять назад. Кутаясь в свое манто из шиншилл, она пожаловалась:
— Я сойду с ума, если не пройдусь по воздуху. Стоит выйти из ворот, тут же на тебя как коршун налетает репортер. Живешь как в осаде. Неужели это никогда не кончится?
София сказала, что, по ее предположению, репортерам все это скоро надоест.
— Но ты можешь ездить на машине, — добавила она.
— Я же сказала тебе, мне необходимо двигаться, — ответила Бренда и тут же быстро спросила: — Вы решили отказать от места Лоуренсу? Почему?
— У нас изменились планы насчет Юстаса, а Жозефина едет в Швейцарию, — спокойно ответила София.
— Но он так этим удручен. Он чувствует, что вы ему не доверяете.
София промолчала, и в эту минуту подъехала машина Тавернера.
Бренда стояла возле нас, и от осенней сырости ее явно знобило.
— Что им тут надо? Зачем они
