Фантастика 2026-10 - Наталья Владимировна Игнатова
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Потом явился губной староста — местный блюститель порядка. Походил вокруг лавки, посмотрел на товар, поспрашивал, откуда и что. Семён отвечал спокойно и уверенно, показывал те же бумаги. Староста хмыкнул, покрутил в руках стеклянную статуэтку коня, явно прикидывая, как бы получить свою долю.
— Товар-то откуда? — спросил он с намёком.
— Из Казани, — повторил Семён. — Там теперь стекло варят. Татары научились у немцев.
Губной староста скривился — история шита белыми нитками, но придраться не к чему. Бумаги в порядке, налоги уплачены, товар не ворованный и не разбойный.
— А эти кто? — кивнул он на казаков, которые как раз проходили мимо лавки.
— Какие эти? — удивился Семён. — Промысловики какие-то. Мне до них дела нет.
Староста посмотрел на казаков, на их спокойные, внимательные лица. Один из них — здоровенный детина с короткой бородой — поймал его взгляд и чуть заметно усмехнулся. Старосте вдруг стало неуютно.
— Ладно, — буркнул он. — Торгуй. Но смотри у меня!
Он ушёл, так ничего и не получив. За ним приходили ещё — посадский староста, стрелецкий голова, даже дьяк из местной съезжей избы. Все они ходили вокруг да около, намекали на «благодарность» за покровительство, но каждый раз натыкались на одно и то же: бумаги в порядке, законы не нарушены, а связываться с казаками, которые непонятно почему торчат в городе, никому не хотелось.
Гриша Тихий, который помогал Семёну с торговлей, только посмеивался:
— Вот так и надо — всё по закону, а взять негде. Они бы и рады, да не знают, к чему придраться.
Иван Кольцо тем временем продолжал своё дело. Он присматривался к людям, которые приходили на торг, заводил разговоры в кабаках, прислушивался к жалобам и мечтам. Среди покупателей стеклянных бус были и те, кому нечем было за них платить, — бездомные, беглые, разорённые. Таким Иван предлагал другой товар — надежду на новую жизнь далеко за Камнем, где нет ни бояр, ни приказных, ни тягла.
— А что там? — спрашивали они недоверчиво.
— Земля вольная, — отвечал Иван. — Служба честная. Атаман справедливый. Добыча богатая.
Он не врал. Там, в Сибири, действительно была другая жизнь — опасная, суровая, но свободная. И те, кому нечего было терять здесь, на Руси, всё чаще соглашались попробовать.
Торговля шла день за днём. Короба со стеклом пустели, а мешки с серебром тяжелели. Семён Лыков получал свою девятую часть и был доволен — такой прибыли он не видел за все годы торговли. Казаки держались в стороне, но всегда были рядом — молчаливые, настороженные, готовые ко всему.
Местные власти так и не решились потребовать свою долю. Слишком уж странным было это дело — невесть откуда взявшийся товар, невесть откуда взявшиеся люди, и всё при этом по закону, не подкопаешься. Проще было сделать вид, что ничего особенного не происходит, чем лезть в это осиное гнездо.
А Черкас каждый вечер пересчитывал выручку и думал о том, как обрадуется атаман, когда они вернутся. Стекло, которое научились делать в Кашлыке, оказалось настоящим сокровищем — не хуже соболей, а добывать его можно было без конца, из обычного песка. Если дело и дальше пойдёт так, то сибирскому войску никогда не будет нужды в деньгах.
Осенние дни становились короче, по ночам уже подмораживало, а на торговой площади Сольвычегодска по-прежнему толпился народ у лавки Семёна Лыкова. Стеклянные бусы сверкали на солнце всеми цветами радуги, пуговицы переливались молочной белизной, крестики и статуэтки притягивали взгляд. И никто из покупателей не догадывался, что этот товар пришёл из далёкой Сибири, из нового острога на берегу Иртыша, где горстка казаков строила новую жизнь на краю света.
Глава 14
Пять стругов отошли от сольвычегодских причалов в сентябре, когда берега уже тронула первая желтизна, а утренники стали пробивать лёгким морозцем. Иван стоял на носу головного струга, смотрел на удаляющийся посад Строгановых и думал о будущем.
Грузились два дня. Тюки с тканями — сукно, холст, крашенина — укладывали плотно, перекладывая рогожами от сырости. Отдельно — короба с нитками, свёртки с иголками, завёрнутыми в промасленную ветошь, ножницы в кожаных чехлах. Товар дорогой, нужный — в Сибири такого не достать ни за какие деньги.
Черкас сам следил за погрузкой.
— Иглы отдельно клади, — командовал он. — Заржавеют — бабы нас проклянут.
Бабы. Их в Кашлыке немало — жёны, что пошли за мужьями в неведомую землю. Им-то и нужнее всего ткани да швейный припас. Шить, латать, штопать — без этого никак. Армия — она ведь не только саблями воюет. Она ещё и портами, рубахами, тёплыми зипунами.
Пятьдесят семь человек. Иван мысленно повторял это число, и каждый раз на душе становилось теплее. Пятьдесят семь добровольцев, которых он сумел уговорить, убедить, увлечь за собой в далёкую Сибирь. Молодые и не очень, семейные и холостые, бывалые вояки и те, кто ружья толком в руках не держал. Всякие.
Они сидели теперь на стругах — кто на вёслах, кто просто так, привыкая к речной жизни. Смотрели на берега, переговаривались вполголоса, иногда пели. Песни были всё больше тоскливые, про родную сторону, которую, может, и не увидят больше. Иван не мешал. Пусть поют. Пусть тоскуют. Потом привыкнут. Все привыкают.
Он знал их теперь почти всех по именам. Вот Федька Косой — не косой вовсе, просто в детстве ему глаз повредило, так и зажило криво. Парень здоровый, с кулаками как гири. Вот Митяй Волков — тот из беглых холопов, за ним, говорят, боярин какой-то охотился. Ну, теперь не достанет. Вот братья Савельевы — близнецы, не различишь, — эти ради приключения пошли, молодые ещё, глупые. Вот Тимофей Кузнец — этот правда кузнец, мастер хороший, такие в Сибири на вес золота.
С каждым Иван говорил отдельно. Не раз и не два. Это была его работа, его талант, если угодно. Говорить с людьми. Успокаивать. Рассказывать правду — не приукрашенную, не пугающую, а просто правду. Да, в Сибири тяжело. Да, татары не сдались. Да, погибнуть можно. Но и жить можно. Земли много. Воли много. Добычи — когда больше, когда меньше. И главное — дело настоящее, не то что здесь, в холопах гнить или от боярского произвола бегать.
— Страшно? — спрашивал он у очередного новика.
— Страшно, — честно отвечал тот.
— Правильно. Только дураки не боятся. А ты, я вижу, не дурак.
И человек уходил успокоенный. Не потому что страх прошёл — страх никуда не девается.
