Вся Агата Кристи в трех томах. Том 3 - Агата Кристи
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— Когда я говорю «хозяин», я имею в виду старого мистера Леонидиса.
Прежде чем я успел что-то ответить, дверь распахнулась и в кухню вошла София.
— Чарльз! — удивленно воскликнула она и тут же добавила: — Няня, как я рада, что он приехал.
— Я знаю, родная.
Няня собрала кучу горшков и кастрюль и унесла их в моечную, плотно закрыв за собой дверь.
Я вышел из-за стола и, подойдя к Софии, крепко прижал ее к себе.
— Сокровище мое, ты дрожишь. Что случилось?
— Я боюсь, Чарльз, я боюсь.
— Я тебя люблю. Если бы я только мог увезти тебя отсюда…
Она отвернулась и покачала головой:
— Это невозможно. Через все это мы должны пройти. Но знаешь, Чарльз, есть вещи, которые мне трудно вынести. Мне ужасно думать, что кто-то в этом доме, кто-то, с кем я каждый день встречаюсь и разговариваю, хладнокровный и расчетливый убийца…
Я не знал, что ей на это ответить. Такого человека, как София, трудно было отвлечь или утешить ничего не значащими словами.
— Если бы только знать… — сказала она.
— Да, это главное.
— Знаешь, Чарльз, что меня больше всего пугает? — Голос ее понизился почти до шепота. — Что мы можем так никогда и не узнать…
Я легко мог себе представить, что это был бы за кошмар… И в то же время ясно отдавал себе отчет, что мы, вполне может статься, не узнаем, кто убил старика Леонидиса.
Я вспомнил вопрос, который все время хотел задать Софии.
— Скажи мне, пожалуйста, сколько человек здесь в доме знали про эти глазные капли? О том, что дед ими пользуется, и о том, что они ядовиты. И какая доза эзерина считается смертельной?
— Я понимаю, куда ты клонишь, Чарльз, но не старайся. Дело в том, что мы все знали.
— Знали вообще, насколько я понимаю, но кто мог конкретно…
— Все мы знали вполне конкретно. Однажды после ленча мы пили у деда кофе — он любил, когда вокруг собиралась вся семья. Его тогда очень беспокоили глаза, и Бренда достала эзерин, чтобы накапать ему в оба глаза, и тут Жозефина — она ведь всегда задает вопросы по всем поводам и без повода — спросила, почему на пузырьке написано: «Капли для глаз. Наружное». Дед улыбнулся и сказал: «Если бы Бренда ошиблась и впрыснула мне эзерин вместо инсулина, я бы глубоко вздохнул, посинел и умер, потому что сердце у меня не очень крепкое». Жозефина даже ахнула от удивления. А дед добавил: «Так что надо следить, чтобы Бренда не вколола мне эзерин вместо инсулина. Так ведь?»
София сделала небольшую паузу, а затем сказала:
— И все мы это слышали. Слышали своими ушами. Теперь тебе ясно?
Да, теперь мне было ясно. У меня давно в голове засела мысль о том, что нам недостает каких-то конкретных доказательств. Теперь, после рассказа Софии, у меня сложилось впечатление, что старый Леонидис своими руками вырыл себе яму. Убийце не пришлось ничего замышлять, планировать, придумывать. Простой и легкий способ прикончить человека был предложен самой жертвой.
Я перевел дыхание. София, угадав мою мысль, сказала:
— Да, все это чудовищно, тебе не кажется?
— Ты знаешь, София, на какие размышления это меня наводит?
— На какие?
— Что ты была права и это не Бренда. Она не могла воспользоваться этим способом, зная, что вы все слышали и наверняка бы вспомнили.
— Не уверена. Она, мне кажется, не слишком сообразительна.
— Но не настолько, чтобы не сообразить в данном случае, — возразил я. — Нет, это не могла сделать Бренда.
София отодвинулась от меня.
— Тебе очень не хочется, чтобы это была Бренда, правда? — сказала она.
Что должен был я ответить на это? Что я не мог… просто не мог твердо заявить: «Да, надеюсь, что это Бренда».
Почему не мог? Что мне мешало? Чувство, что Бренда одна противостоит враждебности вооружившегося против нее мощного клана Леонидисов? Рыцарство? Жалость к более слабому и беззащитному? Я вспомнил, как она сидела на диване в дорогом трауре… вспомнил безнадежность в голосе. И страх в глазах. Няня вовремя появилась из моечной. Не знаю, почувствовала ли она напряженность, возникшую между нами.
— Опять про убийство и всякие страсти, — сказала она неодобрительно. — Послушайтесь меня, выкиньте все это из головы. Грязное это дело, и пусть полиция им занимается — это их забота, не ваша.
— Няня, неужели ты не понимаешь, что у нас в доме убийца?…
— Глупости какие, мисс София! Терпения у меня на вас не хватает. Да ведь наружная дверь всегда открыта — все двери настежь, ничего не запирается. Заходите, воры и грабители…
— Но это не грабитель, ничего ведь не украли. И зачем грабителю понадобилось отравить кого-то?
— Я не сказала, что это был грабитель, мисс София. Я только сказала, что все двери нараспашку. Любой заходи. Я-то думаю, это коммунисты.
Няня с довольным видом тряхнула головой.
— С чего вдруг коммунистам убивать бедного деда?
— Говорят, они повсюду влезут. Где какая заваруха, ищи их там. А если не коммунисты, так, значит, католики, помяни мое слово. Они как эта вавилонская блудница.
И с гордым видом человека, за которым осталось последнее слово, няня снова скрылась за дверью моечной.
Мы с Софией рассмеялись.
— Узнаю добрую старую протестантку, — сказал я.
— Да, похожа. Ну а теперь, Чарльз, пойдем. Пойдем в гостиную. Там нечто вроде семейного совета. Он намечался на вечер, но начался стихийно.
— Наверное, мне лучше не встревать.
— Ты ведь собираешься войти в нашу семью. Вот и посмотри, какова она без прикрас.
— А о чем идет речь?
— О делах Роджера. Ты, по-моему, уже в курсе. Но с твоей стороны безумие думать, что Роджер мог убить деда, Роджер обожал его.
— Я в общем-то не думаю, что это Роджер. Я считал, что это могла сделать Клеменси.
— Только потому, что я навела тебя на эту мысль. Но ты и тут ошибаешься. По-моему, Клеменси плевать на то, что Роджер потеряет все деньги. Она, мне кажется, даже обрадуется. У нее довольно своеобразная страсть не иметь никакой собственности. Пойдем.
Когда мы с Софией вошли в гостиную, голоса стихли и взоры разом обратились к нам.
Все были в сборе. Филип сидел в высоком кресле, обитом ярко-алой парчой, его красивое лицо как бы застыло — холодная, строгая маска. Роджер оседлал пуф у камина. Он без конца ерошил волосы, и
