Фантастика 2026-10 - Наталья Владимировна Игнатова
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Особое внимание Хушдаур-бек обратил на оборону речного фасада. Да, берег здесь был высок и обрывист, но он знал, что русские, захватившие Кашлык, воюют на лодках. Казаков Ермака Хушдаур-бек не опасался, их было слишком мало, но если московский царь пришлет настоящее войско… Цель нового города — противостояние с большой Русью, а не с этим ее осколком, неведомо как оказавшимся в Сибири.
Русские струги могли пройти по Иртышу, и тогда крепость должна была встретить их огнём. Хушдаур-бек приказал устроить несколько орудийных позиций, врезанных в склон обрыва. Пушки там стояли низко, почти у самой воды, и могли бить по судам прямой наводкой. Другие орудия размещались наверху, на специальных площадках, откуда простреливалось всё русло реки на версту в обе стороны. Любой корабль, который попытался бы пройти мимо Эртиш-Шахрома, попал бы под перекрёстный огонь сверху и снизу.
Осенью начали прибывать войска.
Первыми пришли конные сотни из Бухары — ветераны войн эмира Абдуллы, закалённые в боях с персами и хивинцами. За ними — пешие стрелки с фитильными ружьями, в войлочных шапках и стёганых халатах, защищавших от сабельных ударов. Потом — отряды ополченцев из вассальных племён, кочевавших в степях южнее Иртыша.
Хушдаур-бек принимал каждый отряд, записывал имена командиров, назначал места для постоя. Город ещё не был достроен, но внутри периметра стен уже возводились казармы — длинные деревянные бараки с печами, способные вместить сотни людей. Для командиров строились отдельные дома, для Хушдаур-бека — целая усадьба с двором и конюшней.
Скоро в Эртиш-Шахроме было уже больше двух тысяч воинов. Ещё тысяча должна была прийти весной, когда откроются степные дороги. Три тысячи — такова была воля эмира. Три тысячи воинов, способных держать город против любого врага и при нужде выйти в поход, чтобы покорить окрестные земли.
Хушдаур-бек понимал, что этого мало для завоевания всей Сибири. Но для начала — достаточно. Город станет опорной точкой, якорем, вокруг которого будет строиться бухарская власть в этом краю. Из города потянутся торговые пути на север и восток. В город потекут меха, моржовая кость, серебро с далёких уральских гор. Местные племена — остяки, вогулы, татары — поймут, что с Бухарой лучше торговать, чем воевать. А тех, кто не поймёт, можно будет убедить силой.
По вечерам Хушдаур-бек поднимался на недостроенную стену и смотрел на закат. Солнце садилось за степь, за бесконечную равнину, тянувшуюся до самого горизонта. Там, на юге, лежала Бухара — великий город, сердце мусульманского мира, столица эмира Абдулла-хана. Отсюда до Бухары было много месяцев пути, но Хушдаур-бек не чувствовал себя оторванным от дома. Он чувствовал себя рукой эмира, протянутой в эти дикие земли.
На севере темнела тайга — бескрайний лес, полный зверя и рыбы, населённый дикими племенами, которые ещё не знали истинной веры. На востоке река уходила к горам, за которыми лежали земли, неведомые даже самым опытным караванщикам. За двести вёрст отсюда, стоял Кашлык — бывшая столица хана Кучума, а ныне — гнездо русских казаков, захвативших город несколько лет назад.
Хушдаур-бек думал о казаках. Он слышал о них от купцов и лазутчиков — горстка людей, несколько сотен, пришла из-за Урала и разгромила войско Кучума. Они были храбры и хорошо вооружены, умели стрелять из ружей и пушек. Но их было мало, слишком мало, чтобы удержать такую огромную страну. Рано или поздно они либо уйдут, либо погибнут.
А Эртиш-Шахром останется. Город будет стоять, и с каждым годом он будет становиться сильнее. Придут новые караваны из Бухары, придут новые войска, придут мастера и купцы. Город вырастет, окрепнет, пустит корни в эту землю. И тогда — тогда можно будет думать о большем.
Эмир Абдулла-хан умел ждать. Он умел строить планы на годы вперёд, на десятилетия. Он не торопился — он строил.
И Хушдаур-бек строил вместе с ним.
Работы продолжались даже в дождь. Плотники рубили срубы для новых домов, кузнецы ковали скобы и гвозди. Пушкари учили новобранцев обращению с орудиями. Иногда даже стреляли по мишеням, привыкая к грохоту и отдаче, хотя порох старались экономить, он был драгоценностью. Но показать, что бухарские пушки — настоящие, было необходимо.
Хушдаур-бек следил за припасами, за здоровьем людей, за настроениями в гарнизоне. Он знал, что грядущая первая зима в новом месте — самая трудная. Люди будут скучать по дому, мёрзнуть в непривычном холоде, болеть. Но большинство будет держаться, потому что верило в общее дело. Или потому что боялось гнева эмира больше, чем сибирских морозов.
Город рос. Медленно, упорно, брёвнышко к брёвнышку, он поднимался над иртышским обрывом. Стены смыкались в кольцо, бастионы обретали законченную форму, ров наполнялся талой водой.
Эртиш-Шахром — «Город на Иртыше». Так назвал его эмир, и так называли его строители. Город, которому предстояло стать ключом к Сибири.
Хушдаур-бек верил в это. Он строил не просто крепость — он строил будущее. Будущее, в котором Бухара протянет свою руку до самого Ледовитого моря, где бухарские купцы будут торговать с народами, о которых пока никто не слышал, где бухарские воины будут собирать дань с бескрайних лесов и тундр.
Это будущее начиналось здесь, на высоком берегу Иртыша, посреди дикой страны, которую скоро назовут по-новому.
Бухарская Сибирь.
Глава 10
Я сидел на бревне около стены мастерской, когда во двор вошёл Прохор Лиходеев.
— Максим, — негромко позвал он. — Атаман кличет. Гости у нас.
Ишь ты, лично пришел. Не отправил кого-то.
… Атаман сидел во главе стола. Рядом устроился сотник Матвей Мещеряк. Лица обоих — напряженные и задумчивые. А напротив них, на лавке у стены, сидели трое остяков в летних кожаных рубахах, расшитых бисером.
Старшего я узнал — это был Тойбохта, старейшина рода Чёрной Выдры, что кочевал в верховьях Тобола. Мы с ним однажды уже встречались, приходил к нам зимой. Рядом сидели двое помоложе, видно, его сыновья или племянники. Может, они тоже были с ним, но их я не помнил совершенно.
— Садись, Максим, — кивнул Ермак на лавку. — Послушай, что люди добрые сказывают.
Я сел. Тойбохта смотрел на меня спокойно — он уже знал, что атаман часто советуется со мной. Для остяков я был «шаман железа», и это определение меня, признаться, устраивало.
— Говори, старик, — сказал Ермак. — Пусть и он услышит.
Тойбохта помолчал, собираясь с мыслями.
