'Фантастика 2026-104. Книги 1-26 - Игорь Николаевич Конычев
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— Так… не можно, — угрожающе, по-медвежьи прорычал Булавин, тяжело упираясь пудовыми кулаками в стол.
— А ты не рыкай на меня, сотник, — мой голос лязгнул металлом. — Я здесь в своем полном и неоспоримом праве. Праве, которым меня наделил сам Государь. Тот самый Государь, коему ты, Кондратий, как и всё Войско Донское, не так давно присягали и крест святой целовали.
Я говорил медленно, раздельно, при этом недвусмысленно, на виду у всех, положив ладонь на массивный эфес своей тяжелой шпаги. Спускать такое отношение к себе, к представителю царской власти, было нельзя категорически. Даже если я преследовал исключительно тонкие дипломатические цели, прощать открытую борзость смертельно опасно.
— А то — что⁈ — рявкнул Булавин, глаза его налились дурной кровью. Он явно и бесповоротно переходил красную черту.
Он начал медленно, тяжело вставать с дубовой лавки, намереваясь всей своей огромной тушей нависнуть надо мной и задавить авторитетом.
Но я оказался быстрее. Намного легче и стремительнее, чем этот неповоротливый степной медведь. Я вскочил на ноги, молниеносно выбросил правую руку вперед и стальной хваткой обхватил немалого размера бритый череп казака.
Резкий рывок вниз.
— Бам!
Глухой, страшный удар лобной кости Булавина о толстую дубовую столешницу эхом разнесся по избе. Посуда жалобно звякнула.
Из сломанного носа сотника тут же обильно, толчками, хлынула густая темная кровь, заливая бороду и стол. Булавин, мгновенно потерявшись в пространстве от болевого шока, закатил глаза, пошатнулся и чуть было не рухнул кулём на грязный пол.
В последнюю секунду его брезгливо, но крепко подхватил под мышки Григорий Донец-Захаржевский.
Изюмский полковник аккуратно усадил обмякшего конкурента обратно на лавку и медленно поднял на меня взгляд.
— Ты с чего так круто-то, боярин? — не столько испуганно, сколько с явной, холодной опаской спросил он, глядя, как я спокойно вытираю испачканные в крови Булавина пальцы о белоснежный платок.
Белоснежный платок у казака! Нонсенс.
— Со мной так разговаривать нельзя. Никому, — я медленно, брезгливо вытирал испачканные в крови Булавина пальцы о белоснежный голландский платок, не сводя тяжелого взгляда с изюмского полковника. — И ты, Григорий Ерофеевич, как человек чести и присяги, подтвердишь: этот степной медведь вздумал лаяться на меня. Обзывал меня и самого Государя всякими похабными, воровскими словами. Понял ли ты меня, полковник?
Я сделал короткую, ледяную паузу, позволяя смыслу моих слов проникнуть в хитроумный мозг Донца-Захаржевского.
— Подтвердишь — и быть тебе тогда главным слободским атаманом. Единоличным. Я напишу нужные слова Государю и боярам в Москву. Выведу тебя из-под черкасской руки.
Кнут и пряник — извечные антагонисты управления, но они всегда вынуждены ходить в паре. Одной лишь жестокостью и запугиванием людей можно добиться куда меньшего, чем если, помимо животного страха, давать им еще и что-то сладкое пожевать. Власть, земли, монополию.
— Как скажешь, генерал, — медленно, обдумывая каждое слово и уже прикидывая барыши, кивнул полковник. Глаза его алчно блеснули.
Я коротко кивнул в ответ и тут же, резко развернувшись, вышел за тяжелую дубовую дверь сеней.
Там я сразу встретился взглядом со своим сотником Глебом. Опытный рубака, он наверняка уже понял по интонациям, что именно происходит внутри, и ждал приказа. Звонкий, костяной удар буйной головы Булавина о дубовый стол был прекрасно слышен и через толстые доски закрытых дверей.
— «Желтый цвет», — коротко, вполголоса бросил я Глебу, немедленно возвращаясь и закрывая за собой дверь в переговорную.
Этот пароль из нашего нового тактического лексикона означал высшую степень боевой готовности. Еще не бой, но подготовка к нему. Мои стрелки должны были мгновенно, без шума и пыли, взять под полный контроль все ключевые точки бахмутского острога. Заблокировать казармы, перекрыть ворота, навести жерла легких пушек на майдан. И провести ряд других жестких мероприятий, которые в ту же секунду поставили бы потенциального противника — бахмутских казаков — в катастрофически неловкое положение, заставив их либо безропотно подчиниться, либо безнадежно и кроваво умереть.
— Григорий Ерофеевич, ты пойми меня правильно, — я вернулся к столу, пока мои гвардейцы, бесшумно скользнув в избу, деловито и жестко вязали сыромятными ремнями мычащего, приходящего в себя Булавина. — Я ведь не слепой. Я этого Булавина насквозь вижу, и не так давно за ним наблюдаю. Не для него писаны понятия государственного подчинения и ясной головы. Да будь у него сейчас под рукой хотя бы крепкий отряд в две тысячи сабель, так он бы уже завтра пошел на Черкасск — свои права силой заявлять на главную войсковую атаманскую булаву. А мне кровавые потрясения здесь, на южном фронтире, не нужны.
— Я понял тебя, боярин, — Донец-Захаржевский нервно сглотнул, глядя, как туго затягиваются узлы на запястьях его недавнего оппонента. — Но пойми и ты мою нужду! Я не хочу и не могу отдавать бахмутские соли казне, не имея с них солидного приработка. На что мне тогда крепости по Изюмской черте обустраивать? На что казаков слободских держать в найме на границе, чем их, окаянных, кормить? Сейчас-то провианта в достатке, я знаю, что ты лично тому зело поспособствовал, разгромив ногаев. Но что дальше будет? Люд прибывает, переселенцев с севера всё больше, сербов беглых тех же становится густо. Не будь у нас своей вольной соли — худо нам здесь придется. С голодухи взбунтуются.
Я лишь понимающе усмехнулся.
На самом деле, я прекрасно, до мельчайших экономических нюансов понимал, что именно хочет сделать хитрый полковник Донец. Да и что планировала сделать жадная старшина Булавина, которого мои люди прямо сейчас, пока я вел светскую беседу с изюмским полковником, спеленали веревками, как опасного зверя.
Есть в бескрайнем Диком поле один удивительный исторический феномен. Огромное, просто неисчислимое количество бродячего крупного рогатого скота. Диких бычков, несметных стад коз и овец. Удивительно, но попадались даже одичавшие свиньи, хотя их, по понятным причинам, выживало в степи гораздо меньше. Все же мусульманская ранее территория.
Всё дело в том, что испокон веков, века эдак с тринадцатого, со времен Батыя, в сторону Крыма или ногайских степей непрерывным потоком шли страшные, многотысячные полонянские обозы. Татары гнали ясырь — русских пленников.
