Вся Агата Кристи в трех томах. Том 3 - Агата Кристи

нему, как обычно, поздороваться после завтрака.

— Вы были с ним наедине?

— В комнате находилась моя… э-э-э… мачеха.

— Он вел себя как обычно?

В тоне Филипа на этот раз просквозила ирония:

— По-моему, непохоже было, что он предвидел свою смерть от руки убийцы.

— Часть дома, занимаемая вашим отцом, полностью отделена от этих помещений?

— Да, попасть туда можно только одним путем — через дверь в холле.

— Дверь обычно заперта?

— Нет.

— И никогда не запирается?

— Я никогда не видел ее запертой.

— Любой может передвигаться по дому, переходя из одной части в другую?

— Конечно. Они были разделены только с точки зрения удобства домашних.

— Как вы узнали о смерти отца?

— Мой брат Роджер, занимающий западное крыло верхнего этажа, прибежал с известием, что у отца сердечный приступ, он задыхается, ему явно плохо.

— И как вы поступили?

— Я позвонил доктору, чего до меня никто не подумал сделать. Доктора не было, и я попросил передать ему, чтобы он приехал как можно скорее. Затем я поднялся наверх.

— А дальше?

— Отец очень плохо себя чувствовал. Он умер до приезда врача.

В голосе не слышалось волнения. Филип просто констатировал факт.

— Где находились в то время остальные члены семьи?

— Жена была в Лондоне. Она вскоре вернулась. София, мне кажется, тоже отсутствовала. Младшие, Юстас и Жозефина, были дома.

— Надеюсь, вы поймете меня правильно, мистер Леонидис, если я спрошу — каким образом смерть отца повлияет на ваше финансовое положение?

— Я понимаю ваше желание знать все детали. Отец сделал нас независимыми в финансовом отношении много лет назад. Брата он утвердил председателем и главным пайщиком фирмы ресторанных услуг — своей самой крупной компании. Он поручил управление целиком брату. Мне он дал то, что считал равной долей. Реально, думаю, примерно сто пятьдесят тысяч фунтов в ценных бумагах и займах — с тем чтобы я мог распоряжаться капиталом по своему усмотрению. Он положил также очень щедрые суммы на имя моих двух сестер. Обе они уже умерли.

— Но сам он оставался так же богат?

— Нет, за собой он сохранил сравнительно скромный доход. Он говорил, что это будет для него стимулом к жизни, но с тех пор, — впервые слабая улыбка тронула губы Филипа, — в результате различных операций отец сделался еще богаче, чем прежде.

— Вы с братом поселились в его доме. Это не было следствием каких-либо… финансовых затруднений?

— Нет, конечно. Просто так было удобнее. Отец не раз говорил, что мы в любой момент можем поселиться вместе с ним. По разным семейным обстоятельствам так было удобнее. Кроме того, — добавил Филип, подумав, — я был очень привязан к отцу. Я переехал сюда с семьей в тысяча девятьсот тридцать седьмом году. Арендной платы я не вношу, но плачу свою долю налогов.

— А ваш брат?

— Брат переехал сюда после того, как его дом в Лондоне разбомбило в тысяча девятьсот сорок третьем году.

— Хорошо, мистер Леонидис, а имеете ли вы представление о том, каковы завещательные распоряжения вашего отца?

— Совершенно четкое представление. Отец сделал новое завещание в тысяча девятьсот сорок шестом году. Скрытность не была ему свойственна. У него было обостренное чувство семьи. Он собрал семейный совет, на котором также присутствовал его нотариус, по просьбе отца объявивший условия завещания. Вам, вероятно, они известны. А если нет, мистер Гейтскил вас, без сомнения, с ними ознакомит. Приблизительно так: сумма в сто тысяч, не подлежащая налогу, отходила моей мачехе, в дополнение к весьма щедрой сумме в соответствии с брачным договором. Остальное поделено на три части: одна мне, одна брату, третья — под опекой — троим внукам. Состояние огромное, но и налог на наследство, разумеется, будет велик.

— Завещано ли что-нибудь слугам или на благотворительные цели?

— Ничего не завещано. Жалованье прислуге увеличивалось ежегодно, пока они оставались в его услужении.

— А вы… извините мой вопрос… вы сами не нуждаетесь в наличных деньгах, мистер Леонидис?

— Подоходный налог, как вы знаете, инспектор, весьма внушителен, но моего дохода вполне хватает на наши с женой нужды. Более того, отец часто делал нам всем очень щедрые подарки, и, возникни какая-нибудь экстренная необходимость, он немедленно пришел бы на помощь. Заверяю вас, инспектор, — заключил он холодным тоном, отчеканивая слова, — у меня не было финансовой причины желать смерти моему отцу.

— Очень сожалею, мистер Леонидис, что я своими расспросами подал вам мысль, что подозреваю вас в чем-то подобном. Нам приходится докапываться до мельчайших деталей. А теперь, боюсь, мне придется задать вам еще кое-какие щекотливые вопросы. Они относятся к взаимоотношениям между вашим отцом и его женой. Были ли их отношения благополучными?

— Насколько мне известно, да.

— Никаких ссор?

— Думаю, нет.

— Была ведь большая разница в возрасте?

— Да.

— А вы — извините меня, — вы с одобрением отнеслись к женитьбе вашего отца?

— Моего одобрения никто не спрашивал.

— Это не ответ, мистер Леонидис.

— Ну, раз вы настаиваете — я считал брак… неблагоразумным.

— Высказали ли вы свои возражения?

— Я узнал о женитьбе как о свершившемся факте.

— Наверное, это для вас был удар?

Филип не ответил.

— У вас не возникло обиды?

— Отец волен был поступать, как ему вздумается.

— Можно ли считать ваши отношения с миссис Леонидис дружелюбными?

— Вполне.

— Вы дружите с ней?

— Мы очень редко встречаемся.

Старший инспектор переменил тему:

— Можете ли вы мне что-нибудь рассказать о мистере Лоуренсе Брауне?

— Боюсь, что нет. Его нанимал мой отец.

— Да, но чтобы учить ваших детей, мистер Леонидис.

— Резонно. Сын мой перенес детский паралич, к счастью, в легкой форме, и мы решили не отдавать его в школу. Отец предложил, чтобы сына и мою младшую дочь Жозефину обучал домашний учитель. Выбор был в то время весьма ограничен, учитель должен был не подлежать военной службе. Рекомендации у этого молодого человека оказались удовлетворительными, отец и моя тетушка, на которой лежала забота о детях, были довольны, и я дал согласие. Хочу добавить, что не могу предъявить никаких претензий к преподаванию — учитель он добросовестный и компетентный.

— Комната у него в той части дома, которая принадлежит вашему отцу?

— Да, там больше места.

— Не замечали ли вы когда-нибудь… мне неприятно об этом спрашивать… каких-либо знаков близости между ним и вашей мачехой?

— Я не имел случая заметить что-либо подобное.

— Не доходили ли до вас слухи и сплетни на эту тему?

— Я не имею обыкновения слушать сплетни, инспектор.

— Похвально, — отозвался инспектор Тавернер. — Стало быть, вы не видели ничего плохого, не слышали ничего плохого и ничего плохого не скажете.

— Если угодно, так, инспектор.