Вся Агата Кристи в трех томах. Том 3 - Агата Кристи
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Она выбросила вперед руку — сигарета вывалилась из мундштука на полированный письменный стол красного дерева и погасла. Филип бесстрастно взял ее и бросил в мусорную корзину.
— И вдруг, — прошептала Магда Леонидис, глаза ее расширились, лицо окаменело, — страх…
Выражение отчаянного страха сохранялось на ее лице секунд двадцать, потом лицо разгладилось, но тут же сморщилось, и перед нами появился растерянный ребенок, готовый расплакаться.
Неожиданно все эмоции исчезли с ее лица, словно стертые губкой, она повернулась ко мне и спросила деловитым тоном:
— Как вы думаете, так надо играть Эдит Томпсон?
Я ответил, что именно так. Я весьма смутно представлял себе, кто такая Эдит Томпсон, но мне очень хотелось произвести благоприятное впечатление на мать Софии.
— Очень похоже на Бренду, не правда ли? — осведомилась Магда. — А знаете, я до этой минуты об этом не думала. Очень интересно. Не указать ли мне на это сходство инспектору?
Человек за письменным столом едва заметно нахмурился.
— Право, Магда, тебе вообще незачем встречаться с инспектором. Я могу ответить на все интересующие его вопросы.
— Незачем? — Голос ее зазвучал пронзительно. — Разумеется, я должна с ним встретиться! Миленький, ты совершенно лишен воображения! Ты не ощущаешь, насколько важны детали. Он захочет знать точно, как и когда все произошло, все мелочи, которые тогда запомнились и не могли не удивить…
— Мама, — София появилась в дверях, — ты не должна пичкать инспектора выдумками.
— София… голубка…
— Ненаглядная, я знаю, у тебя уже все выстроено и ты готова дать прекрасный спектакль. Но поставила ты его неправильно. Абсолютно неправильно.
— Глупости. Ты просто не знаешь…
— Знаю. Радость моя, играть надо совсем по-другому. Притушенно, говорить мало, побольше скрывать, быть настороже и оберегать семью.
На лице Магды Леонидис выразилось откровенное, как у ребенка, замешательство.
— Голубка, — сказала она, — ты и вправду считаешь…
— Да, считаю. Играть под сурдинку. Вот в чем смысл. — И София, увидев, как на лице матери появляется довольная улыбка, прибавила: — Я тебе приготовила шоколаду. В гостиной.
— Дивно! Умираю от голода…
Она помедлила в дверях.
— Вы не знаете, — сказала она, обращая свои слова то ли ко мне, то ли к полке за моей головой, — как чудесно иметь дочь.
И с этой репликой под занавес она покинула сцену.
— Один бог ведает, что она наговорит полиции, — сказала мисс де Хевиленд.
— Все будет в порядке, — успокоила ее София.
— Она может сказать что угодно.
— Не волнуйся, она сыграет так, как того требует режиссер. А режиссер — это я.
Она направилась было за нею вслед, но в дверях обернулась:
— Здесь к тебе инспектор Тавернер, отец. Ты не против, если Чарльз останется?
Мне почудилось, будто по лицу Филипа Леонидиса скользнуло легкое недоумение. И немудрено. Но привычка соблюдать невозмутимость сослужила мне добрую службу. Он пробормотал: «Да, конечно, конечно» — несколько неуверенным тоном.
Инспектор Тавернер, солидный, надежный, вошел с той деловитой стремительностью, которая почему-то действовала на людей успокаивающе.
«Несколько неприятных минут, — словно говорила его манера, — и мы навсегда уберемся из вашего дома, и больше всех доволен буду я. Поверьте, мы не собираемся околачиваться тут вечно».
Не знаю уж, как ему удалось дать это понять без единого слова, а только придвинув стул к письменному столу, но факт тот, что удалось. Я скромно уселся немного поодаль.
— Я вас слушаю, инспектор, — проговорил Филип.
— Я не нужна, инспектор? — отрывисто произнесла мисс де Хевиленд.
— Пока нет, мисс де Хевиленд. Вот если позволите позднее…
— Да, конечно. Я буду наверху.
Она вышла и закрыла за собой дверь.
— Итак, инспектор? — повторил Филип.
— Я знаю, вы человек занятой, я вас долго не задержу. Скажу вам только строго конфиденциально, что наши подозрения подтвердились — ваш отец умер не своей смертью, а от чрезмерной дозы физостигмина, чаще известного как эзерин.
Филип наклонил голову, но никаких признаков волнения не обнаружил.
— Есть ли у вас какие-нибудь догадки?
— Какие же могут быть у меня догадки? На мой взгляд, отец принял яд по ошибке.
— Вы действительно так думаете, мистер Леонидис?
— Да, по-моему, это вполне допустимое объяснение. Ему, не забывайте, было уже под девяносто, и видел он неважно.
— И поэтому сумел перелить содержимое пузырька с глазными каплями в пузырек из-под инсулина. Вам действительно это кажется правдоподобным, мистер Леонидис?
Филип не ответил. Лицо его окончательно превратилось в непроницаемую маску.
Тавернер продолжал:
— Пустой пузырек из-под глазных капель мы нашли в мусорном ящике. Никаких отпечатков пальцев, что уже само по себе любопытно. Они должны были быть — вашего отца, либо жены, либо слуги…
Филип поднял глаза:
— Слуги? В самом деле, а это не может быть Джонсон?
— Вы предлагаете Джонсона в качестве преступника? Конечно, у него была благоприятная возможность. Но что касается мотива, то тут дело обстоит совсем не так просто. Отец ваш имел обыкновение выплачивать ему ежегодно премию, и с каждым годом премия возрастала. Ваш отец четко объяснил ему, что делает это взамен суммы, которую иначе оставил бы по завещанию. Сейчас, после семилетней службы, премия достигла уже солидной суммы и возросла бы еще. Так что интересы Джонсона требовали, чтобы ваш отец жил как можно дольше. Более того, они были в прекрасных отношениях, прежний послужной список Джонсона безупречен — квалифицированный преданный камердинер. — Старший инспектор помолчал. — Нет, мы не подозреваем Джонсона.
Филип ответил невыразительным «понимаю».
— А теперь, мистер Леонидис, может быть, вы дадите мне подробный отчет о своих передвижениях в день смерти вашего отца?
— Безусловно, инспектор. Весь тот день я провел в этой комнате, исключая, естественно, время принятия пищи.
— Виделись ли вы в тот день с отцом?
— Я зашел к
