Титаник и всё связанное с ним. Компиляция. Книги 1-17 - Екатерина Барсова

Лиз мельком подумала, что девчонка похожа на мулатку или квартеронку, причем на ту, что родилась от цветного отца и белой матери. Редкая птица. Подумала и забыла, какая разница сейчас, кто там чей папаша?[193]

– Сестрички, чего ждем?! – нарочито весело осведомилась она. – А ну, за мной!

В несколько секунд ключами стюарда она распахнула двери, за которыми оказалась лестница, ведущая наверх.

«Сестрички» встрепенувшись, поминутно взвизгивая. Впереди бежала мулатка, быстро переставляя ножки в смешных войлочных тапочках.

Здесь и там слышался звон разбитого фарфора и стекла.

Но вот журналистка почувствовал дуновение свежего воздуха. Кажется, они добралась до верхней палубы.

– Ну, малышки, мы победили! – начала она. – Еще поднажать…

Но тут бурный ледяной поток, вырвавшийся из сломавшейся под его напором двери, сбил ее с ног и отбросил обратно к аварийному трапу, за перила которого она еле успела ухватиться. Напор воды был настолько сильным, что девушке не удавалось поставить ноги на трап. Вода бурлила вокруг, обжигая и давя, хлеща пеной в лицо.

Вот наконец она нащупала ступеньку – и в этот миг вода накрыла ее с головой. До нее еще долетел крик спутниц, а затем поток швырнул ее вниз, и удар по голове погасил сознание…

* * *

– Затоплены отсеки с первого по восьмой. Вода поступает в девятый отсек.

– Машинной команде – наверх! – распорядился капитан.

И добавил:

– Спаси вас Господь!

А затем медленно, по стариковски шаркая, направился к себе в каюту. Последней его внятной мыслью была та, что все ж он правильно сделал, не взяв в рейс Бена.

* * *

С правого борта донесся шум борьбы, проклятья на полудюжине языков, матросская брань, а затем ударили два револьверных выстрела.

– Пошли прочь, мерзавцы!!

Ростовцев обернулся. Мэрдок, размахивая оружием, наступал на толпу вопивших мужчин возле складных шлюпок. Подоспевшие матросы при помощи нескольких пассажиров расчистили дорогу сгрудившимся у надстройки женщинам из третьего класса.

И, глядя на то, как ее спускали на воду, Юрий вдруг понял – это последняя…

Весь низ с кортами, турецкими банями и прочей роскошью уже ушел под воду. А с ним и Монпелье – вряд ли в этой суматохе его вытащили…

«Утоп, как мышь в ведре!» – злорадно усмехнулся Ростовцев. И пожал плечами.

«А что, тебя самого ждет другая судьба?»

Да – и его, и всех оставшихся, если не произойдет чудо…

Стряпчий обвел взглядом толпящийся на палубе народ.

– Где мой муж?! – выкрикивала женщина в разодранном платье и модной шляпке. – Где мой муж?! Где мой муж?!

Разрыдавшись, она опустилась на доски палубы.

У надстройки лежал, крича от боли, почти голый кочегар. Он обварился струей пара из лопнувшей трубы. Товарищи вытащили его наверх, и он лежал здесь окровавленный, забытый и покинутый всеми, моля о смерти.

– Спасите меня! Спасите! – кричал молодой джентльмен, протягивая руки к окружающим.

– Сейчас только Господь Бог может нас спасти, – ответил ему пробегавший мимо матрос.

Плакали дети и взрослые мужчины, молились женщины, жалобно подвывали собаки, которых так никто и не удосужился выпустить из клеток…

Он увидел супругов Штраус. Те сидели бок о бок в шезлонгах, держась за руки. Они хотели умереть вместе, как и жили. Испуганная маленькая девочка всхлипывала, звала маму. Мальчики, которым не хватило места на шлюпках, храбрились и даже улыбались. Они уже взрослые и им не годиться плакать.

Юрий вдруг вспомнил эпизод из виденного накануне отъезда из Санкт-Петербурга «синема». Картина Всемирного потопа, где точно так же на последних клочках суши толпятся обезумевшие люди, спасаясь от бурных волн…

Заметив стоявшего у надстройки Михаила Михайловича, задумчиво курившего трубку, Ростовцев подошел к нему.

– Юрий… – грустно улыбнулся Жадовский, поднимая на него глаза.

Он затянулся «кэпстэном».

– Знаете, о чем я сейчас подумал? Выходит так, что всю мою жизнь я шел к этой ночи. И когда был юнкером. И когда дрался с турками у Баязета и Пловдива. И когда выручил Михея Шутова. И когда сидел в камере Казанского тюремного замка. И когда решил напоследок посетить Монте-Карло. Шаг за шагом – все к этому часу. И может быть, я и родился, чтобы так умереть? Ведь господин Уайльд нашел-таки мне место в шлюпке, а я уступил его одной молодой француженке. Может, чтоб ее спасти, я и жил? И еще…

Сухо ударил выстрел у них за спиной. Обернувшись, Юрий увидел распростертого на палубе навзничь знакомого молоденького офицера, в последнем судорожном движении сжавшего зубами дуло вставленного в рот револьвера.

– Бедолага Моуди! – покачал Жадовский головой.

Он переступил с ноги на ногу и случайно задел саквояж. Тот опрокинулся, и из кожаного нутра на палубу вывалилось ярко сверкнувшее в электрическом свете содержимое.

Золотые кольца, броши, ожерелья, запонки и карманные часы; браслет, украшенный чеканкой с именем хозяйки – «Эмма».

– Когда корабль начал тонуть, – пояснил Жадовский, – наш старший казначей, господин Мак-Элрой, предпочел ждать команды. А потом вообще решил напиться по случаю… И я, так сказать, на свой страх и риск забрал из подотчетного вашему покорному слуге сейфа золото и сложил в этот саквояж. Думал отправить саквояж с последней шлюпкой, но не успел. Забавно, кое-кто из богатых пассажиров специально путешествовал вторым классом, чтобы не привлекать к себе внимание… – покачал он головой.

Жадовский, присев на корточки, принялся собирать драгоценности и аккуратно укладывать их обратно в саквояж.

Юрий, ощутив, как сжалось сердце, отошел в сторону. И тут же почти столкнулся с изрядно пьяным типом в поварском колпаке. Тот старательно выбрасывал шезлонги за борт.

– Видали?! – бросил он Юрию, дыша перегаром. – Я вот людям помогаю – ик! – чтоб было за что держаться в воде. А сам вот. – Он достал из кармана фартука бутылку джина и осушил ее в два приема. – А я вот выпью и согреюсь, вода-то холодная! – Он расхохотался.

И-извини, бра-ат, – изрек он, глядя на Ростовцева, как на старого знакомого. – Больше нет, а так бы дал допить Я хочу побыстрее напиться, но не помогает. Я ни черта не пьянею! От этого только обидней, это ж, видать, моя последняя бутылка в жизни. Ну, согревшись малость, можно и поплавать.

Затем, пошатываясь, подошел к борту и сиганул вниз.

Юрий, пожав плечами, принялся разглядывать окружающее.

Нос «Титаника» уже погрузился. Огни еще горели ниже ватерлинии, и от этого бьющие о борт волны светились каким-то неестественным, призрачным светом.

– Юрий Викторович? – послышалась сзади русская речь.

Герман Иванович Регастик стоял, засунув руки в карманы. На лице его были написаны злая досада и глубокое презрение.

– Если вам все же будет суждено написать вашу книгу, напишите, что капитан Смит просто старый