Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Я лучше сделаю то, что делал в августе – выбросил из головы Скотти эту архаичную идею Бренды Фрейзер[278], но при этом разлучил ее с соседкой по комнате и навсегда заработал ее негодование – чем представлю себе картину выводка недозрелых поросят, навечно присосавшихся к моим сосцам. Если это предательство, используй его на все сто. Я бы восхищался твоей матерью, как бойцом, если бы она была посовременней. Думаю, в ее нынешней роли злой старой ведьмы она никому достоинства не прибавляет. Почему она не вернет домой Тильду? Или Розалинду?
Думаешь, ей есть или когда-то было дело до тебя или до твоих объективных интересов? Думаешь, она стала бы ссориться с тобой ради твоего объективного блага? Когда-то в юности она выстроила себя по героически-романтическому образцу, а тебе предназначила роль чучела набитого – настоящего или фальшивого, разгульного или непорочного, честного или лживого – с которым она могла бы удовлетворять свое себялюбие. Она выбрала меня – и своего добилась – и ты подчинилась в момент нашей свадьбы, когда твоя страсть ко мне упала столь же низко, как моя к тебе, потому что она романтически воображала, будто ее проекция себя в тебе может быть наилучшим образом продемонстрирована через меня. Я никогда не желал ту Зельду, на которой женился. Моя любовь к тебе не возродилась, пока ты не забеременела. Ты – считая, будто я спал с той Бэнкхед – представляя все свои пьянки невинными, а мои рассчитанными – до такой степени, что возмутился даже Town Topics[279]. Конечно, я пил, но отыщи хоть какие-то упоминания о моем пьянстве в Принстоне – или в армии, кроме единственного вечера, когда я укрылся в раздевалке. Ты же была пьяницей – в семнадцать лет – еще прежде, чем я с тобой познакомился, и уже пользовалась дурной славой.
Я сделал весьма сомнительное приобретение, а твоя мама просит его вернуть по какой-то неясной причине, в полной мере понятной лишь в безднах вашей семейной психологии. Предполагается, что ты явилась главным призом – по твоему собственному признанию много лет спустя (и за что ты не услышала от меня ни единого упрека), ты была совращенным провинциальным изгоем. Я это почувствовал в ту ночь, когда мы впервые с тобой переспали, потому что ты плохо блефуешь, но я любил тебя – романтически – как и твоя мать, за твою красоту + дерзкий интеллект; но в отличие от нее я хотел, чтобы из тебя вышел прок. Я потерпел неудачу, как и она, однако намерения мои были не в пример чище, и поскольку ты могла бросить меня в любой момент, я бы хотел найти хоть какое-то основание для предъявляемых твоей семьей обвинений, будто я свел тебя с ума. В той мере, в какой это явилось сознательным делом человеческих рук, это старая карга довела тебя до безумия. Ты была «безумной» в общепринятом смысле этого слова еще до того, как я тебя встретил. Я рационализировал твою эксцентричность и сделал из тебя своего рода творение. Но не беспокойся – если бы это была не ты, возможно, я бы работал с более стабильным материалом. Мой талант и мой упадок – это норма. Твое вырождение – это отклонение
(конец размышлений)
252. Зельде
6 октября 1939 г.
Машинопись (копия), 1 стр.[280]
6 октября 1939 г.
Дражайшая Зельда: —
Проживая, как и все мы, на обломках международного положения[281], я работаю с трудом. У меня почти ни гроша – имея на счету $100, я писал рассказы для Esquire, потому что не было времени ни на что другое. Ты, наверное, вспомнишь, что у меня уходило в среднем шесть недель на то, чтобы настроиться на рассказ для Saturday Evening Post.
Но завтра все может наладиться. Как я уже писал – или нет? – друзья вернули Скотти в колледж[282]. Вряд ли что-либо могло бы доставить большее удовольствие и тебе, и мне. За колледж осталось заплатить еще двести долларов – и я надеюсь где-нибудь их отыскать.
После нее, ты – моя следующая забота; я был поистине тронут попыткой твоей матери послать за тобой, но не настолько, чтобы позволить себе лишнего. То, что ты впервые отправишься в путь без сиделки, без денег, даже без достаточной суммы, чтобы оплатить обратную дорогу, когда тебя поддерживает доктор Кэрролл, а мы со Скотти в сложившихся обстоятельствах почти так же беспомощны, как и ты – что ж, уловка умной пожилой леди, которую я уважаю и восхищаюсь и которая любит тебя нежно, но неразумно.
Никто из вас не проявил себя тут должным образом. Розалинда и Ньюман, которые не пожелали одолжить Скотти несколько сотен для поступления в Вассар, в то время как в 1925-м я дал ему взаймы пять сотен, и мы с тобой жили на остаток в банке, который был меньше того, что я ему дал! По словам Розалинды, за спину которой он прячется, им это было бы неудобно. Я брал взаймы, чтобы чтобы одолжить ему деньги, когда истекла страховка их жизни! Век живи – век учись. Мне одолжили деньги Джеральд и Сара – и, как всегда, с достоинством.
Я прошу тебя только об одном – оставь меня в покое с моими кровотечениями, моими надеждами, с позволением дать тебе шанс и с тем, что со временем станет борьбой за твое спасение.
Твоя жизнь стала разочарованием, равно как и моя. Но мы не зря преодолевали все эти препоны. Скотти должна выдержать, и это самый важный год в ее жизни.
С преданной любовью навсегда,
5521 Аместой-авеню
Энсино, Калифорния
253. Скотту
[Октябрь 1939]
Подписанная рукопись, 5 стр.
[Больница «Хайленд», Эшвилл, Северная Каролина]
Дорогой Скотт:
Не стоит и говорить, что твое письмо несколько задело меня. Весьма вероятно, что ты не задумываешься о том, что вся эта больничная регламентация, пусть и превосходна для сохранения формы, но очень изнурительна в течение длительного времени. С моей сугубо беспристрастной точки зрения, какие-то удовольствия дважды в неделю просто необходимы. Начальство проявляет свою доброту, отпуская меня в кино и ссужая деньги на самое необходимое; и я глубоко признательна доктору Кэрроллу за его вежливость, предупредительность и даже щедрость.
Однако: близится Рождество. Тут я бы вспомнила о
