'Фантастика 2026-104. Книги 1-26 - Игорь Николаевич Конычев

То, что не конвоировали, не забрали оружие, не обращались, как с арестантом, — уже несколько обнадёживало. А еще в Кремле не использовали темницы поле Стрелецкого бунта. Новая временная тюрьма — или, как в будущем это могли бы назвать, камеры предварительного заключения — находилась в Китай‑городе. Если меня ведут не туда, то либо сочли весьма важным и уважаемым пленником и будут держать в темнице Кремля, либо всё‑таки предстоит разговор.

Конечно же, я склонялся к тому, что со мной очень хотят поговорить. И не ошибся в своих догадках.

Проехав через Спасские ворота, конный отряд будто бы рассеялся — рядом со мной остались лишь два сопровождающих.

— Ну и кто таким образом хочет со мной разговор иметь? — спросил я у того самого ротмистра, который занимался чуть ли не моим арестом.

— Прошу, прости меня, но с тобой, генерал, бояре говорить желают. И не со зла я всё делаю. Знай, что после того, что ты совершил там, на Туречине, в Крыму, в Москве великую силу можешь приобрести. Даже битые стрельцы и те нынче о тебе разговоры ведут, — сказал ротмистр.

Да… Вот она, обратная сторона славы. И обратная сторона тех эксцентричных поступков, что я совершил. Вот если бы не удалось разгромить турок под Веной, если бы не получилось привести в Москву огромные обозы с множеством трофеев… Тогда я стал бы величайшим глупцом — и получил бы не любовь народа и служивого сословия, а порицание и насмешки. По лезвию же ходил… А от любви о ненависти у полководцев только одна, может и незначительная, оплошность.

И это ведь они ещё не знают о том, что я учинил в стамбульском порту и что взял в качестве трофея корабль, какого на Руси ещё долго могло бы не появиться.

На Красном крыльце ротмистр передал меня какому‑то стряпчему — лицо его я видел, но никогда даже не удосужился узнать имени. «Или уже стоит рябчиков называть лакеями? Камердинерами? — мелькнуло у меня. — Кстати, я против некоторых переименований. Почему бы в России не оставить стряпчего, зачем обязательно быть камердинеру?»

Безмолвно, лишь рукой указывая направление, меня провели в уже знакомую комнату. Здесь, год назад, во время Стрелецкого бунта, находился своего рода штаб противодействия взбунтовавшимся стрельцам. Комната будто бы и построена для тайных встреч. В конце коридора, за углом, достаточно большая, не притягательная в убранстве.

Массивная дубовая дверь отворилась, и я сразу же увидел троих человек, сидящих за столом.

— Здрав будьте, бояре, — сказал я и поклонился.

Не раболепно, не согнув спину, — лишь слегка обозначил поклон. Но и этот мой жест был оценён.

За столом сидели трое: Артамон Сергеевич Матвеев (а кто же сомневался!), Лев Андреевич Нарышкин (вот его видеть в этой компании было несколько странно) и один из Ромодановских — Фёдор Юрьевич.

Некоторое время буравили друг-друга взглядами. Я был в меньшинстве, но не сдался, не отвернулся.

— Ну, как считаешь, дорос ли ты до того, чтобы сесть за этот стол? — с явным подвохом спросил меня Матвеев.

— На Руси сложно добиться того, чтобы сесть за стол со знатными людьми. Но ведь бывают исключения, верно, Артамон Сергеевич? — парировал я, делая весьма колкий намёк на его происхождение.

Ромодановский посмотрел на меня, потом на Артамона Сергеевича. По всей видимости, эмоции слишком бурлили у него внутри — он не смог сдержать ухмылки. Ведь Федор Юрьевич в этой компании был самым родовитым, если, конечно, меряться происхождением.

— Я дозволил тебе присесть с нами, дабы было легче говорить и чтобы ты понимал: от нашего дозволения немало чего зависит, — произнёс Матвеев.

А вот тут мне показалось, что у меня слишком мало вводных данных. Зачем вообще было встречаться со мной в таком тайном режиме? Зачем пытаться поставить меня на место или даже унизить? И при чём здесь Пётр Алексеевич и, возможно, другие бояре?

— Ты, Егор Иванович, не думай, что мы позвали тебя со злом…

— Это был арест, — жёстко перебил я, последовав предложению присесть.

Тут же слуга налил мне в серебряный кубок вина. Я сделал лишь вид, что пью, — на самом деле опасался этого делать. Мало ли, вдруг меня захотели таким примитивным образом отравить. Нужно быть на чеку. Вон, Скопина-Шуйского отравили, когда он был на пике популярности и должен был вот-вот вывести Русь из Смуты.

Бояре переглянулись. Было видно, что готовы обострять и мой ответ им не понравился. Но… Они хотели разговора. Иначе уже попробовали бы прогнать с красными словцами вдогонку. И это то важное, что своим ответом смог выяснить я.

— Давай по порядку, Егор Иванович… Вижу я, что можешь взрасти в новые высоты. Стрельцы твоё имя кричат, новые служилые полки лишь о тебе говорят. Купечество московское так уж дела имеет со стрелецкой гильдией… — заговорил Лев Андреевич Нарышкин. — Всех ты обкрутил, да лаской своей опутал. Воно и Софья за тебя, Голицыны в коем разе одну мысль на всех приняли. Государь о тебе лишь говорит.

Я заметил, как Матвеев бросил на него взгляд, побуждая боярина продолжать. По всей видимости, Матвеев продвигал Льва Андреевича как свою креатуру и помощника. А это означало, что Артамон Сергеевич отнюдь не всесильный первый боярин. А еще, ну не с руки было такие откровения в мою сторону отвешивать ни Матвееву, ни Ромодановскому.

— Что от меня вы хотите, бояре? Чтобы я оставил свои дела и перестал их делать? Или ты, Артамон Сергеевич, ни в одном деле со мной не стоишь? — обратился я к Матвееву, потом посмотрел на Ромодановского. — А ты, Фёдор Юрьевич, разве ни в одном деле со мной? Кто подсказал тебе про ульи твои? А ты нынче имеешь на них немало серебра. И потому мёд, что ты производишь, лишь со моим и может сравниться. Так что, бояре, вам мешает быть рядом со мной? Славы и вести за собой толпу бунтовщиков мне не нужно. Я супротив них воевал.

— Давай, Егор, поведаю тебе, как на духу, — начал Матвеев, оглядев своих товарищей. — Государь нынче весьма благосклонен к тебе. Того гляди, в Боярскую думу позовёт. Графа вот утвердил за тобой… А что это за зверь, так и не понять. И мы не допустим, чтобы ты, словно шептал юному государю нашему, дела складывал по-своему. Тут обчество