Весь Эдгар Берроуз в одном томе - Эдгар Райс Берроуз

она стала думать, как бы им завладеть, и сейчас, в объятиях Ибн Даммука, нащупала рукоятку. На миг она как будто сдалась, положила прекрасную точеную руку на его правое плечо, другую просунула под левую руку за спину, но поцеловать себя пока не давала, отворачивалась. И когда он собрался поцеловать её силой, лежащая на его плече рука внезапно схватила его за горло. Длинные тонкие пальцы, казавшиеся такими нежными и белыми, стальными когтями впились в дыхательное горло обидчика, и в тот же миг другая рука, которая так нежно обнимала его, всадила ему под лопатку его же собственный длинный кинжал, пронзив сердце.

Ибн Даммук захрипел, вытянулся в полный рост, затем стал клониться вперёд и рухнул на землю. Лэ пихнула труп ногой, затем сняла с него пояс и ножны от кинжала, вытерла окровавленный клинок о его же белую одежду и поспешила вверх по тропинке, где заметила просвет в кустарнике, уводящий от реки. Она все шла и шла, пока не обессилела, и тогда из последних сил залезла на дерево в поисках столь необходимого для неё отдыха.

* * *

Уэйн Коулт наблюдал, как смутная фигура приближается к входу в коридор, где находилась его камера. Возможно, то был посланец смерти, пришедший отвести его на жертвенный алтарь. Все ближе и ближе раздавались шаги, и вот уже человек остановился перед его дверью. Послышался шёпот, обращенный к нему. Говорили на непонятном Коулту языке, и по тембру голоса он определил, что посетитель — женщина.

Подстегиваемый любопытством, он придвинулся вплотную к решётке. В камеру просунулась мягкая рука и коснулась его почти ласково. Полная луна, поднявшаяся над высокими стенами, окружавшими площадь жертвоприношений, залила вдруг серебристым светом вход в коридор и пространство перед камерой Коулта, и американец увидел фигуру молоденькой девушки, прижавшейся к холодному железу решётки. Она подала ему еду и, когда он взял её, погладила его по руке и, притянув её к решётке, прижалась к ней губами.

Уэйн Коулт опешил. Он не мог знать, что Нао, маленькая жрица, стала жертвой любви с первого взгляда, что в её глазах и в её сознании, привыкшим лицезреть мужчин только в обличье волосатых уродливых жрецов Опара, этот незнакомец предстал настоящим богом.

Внимание Нао отвлек шорох со стороны площади. Она повернулась на звук, лицо её осветилось лунным светом, и американец увидел, что она очень хорошенькая. Затем она снова повернулась к нему — её тёмные глаза глядели с обожанием, и, не выпуская его руки, она быстро заговорила тихим мелодичным голосом, её полные нежные губы подрагивали от избытка чувств.

Она пыталась сказать Коулту, что на второй день в полдень его принесут в жертву Пламенеющему Богу, что она не желает, чтобы он умер, и, если это было бы возможно, она помогла бы ему, только не знает, как это сделать.

Коулт помотал головой.

— Я не понимаю тебя, малышка, — произнёс он, и Нао, хотя и не могла уяснить смысла его слов, ощутила тщетность своих собственных. Затем, подняв руку, очертила тонким указательным пальцем большой круг в вертикальной плоскости с востока на запад, указывая путь солнца в небесах, после чего приступила ко второму кругу, прервав его в зените и обозначив тем самым полдень второго дня. Её поднятая рука на миг драматически замерла высоко в воздухе, а затем, как бы сжимая пальцами рукоятку воображаемого жертвенного кинжала, она вонзила его невидимое острие себе глубоко в грудь.

— Так уничтожит тебя Оу, — сказала она, потянулась через решётку и дотронулась до груди Коулта в том месте, где билось сердце.

Американец счёл, что понял смысл её пантомимы, которую тут же повторил, вонзив воображаемое лезвие в собственную грудь и вопросительно глядя на Нао.

Она печально закивала в ответ, и на её глазах навернулись слезы.

С предельной ясностью Коулт осознал, что у него имеется друг, который поможет ему, если сумеет, и, продев руки сквозь решётку, он мягко привлёк девушку к себе и поцеловал в лоб. С глухим рыданием Нао обхватила его шею руками и прижалась лицом к лицу Коулта. Затем так же внезапно отпустила его, отвернулась и поспешила прочь бесшумными шагами, растворившись вскоре в мрачной темноте арки на противоположной стороне жертвенной площади.

Коулт съел принесённую еду и долгое время лежал, размышляя о необъяснимых силах, управляющих поступками людей. Целая цепь случайностей, тянувшихся из таинственного прошлого, сотворила во вражеском городе это единственное человеческое существо, готовое одарить своей дружбой его, абсолютного незнакомца и чужестранца, о существовании которого она не могла и мечтать до нынешнего дня. Он пытался убедить себя в том, что на такой поступок девушку подтолкнула жалость, вызванная его бедственным положением, однако сердцем понимал, что ею движет более глубокий порыв.

В прошлом Коулт увлекался многими женщинами, но ни разу не любил и поэтому удивлялся, неужели любовь приходит таким путём, неужели она когда-нибудь завладеет и им, как завладела этой девушкой? Он попытался представить себе, возможно ли, чтобы его с такой же силой потянуло к ней если бы обстоятельства сложились иначе. Если нет, то что-то здесь пробуксовывает. Продолжая ломать голову над этой вековой загадкой, он уснул на жестком полу своей камеры.

Утром пришёл волосатый жрец, который принёс пищу и воду. В течение дня то и дело приходили поглядеть на него и другие, словно он был диким животным в зверинце. Так тянулся этот длинный день, и вновь пришла ночь, его последняя ночь.

Он пытался представить себе, каким будет его конец. Казалось почти невероятным, что в двадцатом веке его принесут в жертву какому-то языческому божеству. Но пантомима девушки, сам факт наличия окровавленного алтаря и оскаленных черепов укрепляли его в мысли, что именно такая судьба ждёт его утром.

Коулту вспомнилась его семья, вспомнились друзья — они так никогда и не узнают, что с ним случилось. Он сопоставил свою гибель с миссией, на которую решился, и не стал сожалеть, ибо понял, что смерть не будет напрасной. Гонец с его сообщением далеко отсюда, наверное, уже достиг побережья. Это было гарантией