Весь Эдгар Берроуз в одном томе - Эдгар Райс Берроуз

узкий коридор, в который сверху можно сбрасывать мясо. Они таким образом выманивали льва из помещения, а потом перегораживали коридор железной решёткой и, пока он там находился, мне приносили пищу. Но его они кормили плохо. Он был постоянно голоден, все время рычал и бил лапами по моей двери. Оу, наверное, надеялась, что в один прекрасный день он её сломает.

— Куда ведёт тот коридор, где они кормили льва? — спросил Тарзан.

— Не знаю, — ответила Ла, — но думаю, что там тупик.

— Нужно его осмотреть, — сказал Тарзан. — Вдруг удастся бежать.

— Почему бы тебе не бежать через дверь, в которую ты вошёл? — спросила Лэ, и, когда человек-обезьяна объяснил, почему это невозможно, она рукой указала на то место, где находился вход в узкий коридор.

— Нужно выбираться отсюда и как можно скорее, если это вообще возможно, — проговорил Тарзан, — ибо если они сумеют поймать льва, то непременно вернут его на прежнее место.

— Они его поймают, — отозвалась Лэ, — сомневаться не приходится.

— Тогда мне нужно в спешном порядке обследовать туннель, а то будет очень некстати, если приведут льва, пока я в туннеле, а туннель окажется тупиком.

— Я встану у входной двери и буду слушать, пока ты там осматриваешься, — предложила Лэ. — Поторопись.

Пробираясь наощупь вдоль стены, на которую указала Лэ, Тарзан обнаружил тяжёлую железную решётку, закрывавшую отверстие в низкий узкий коридор. Подняв решётку, Тарзан зашёл внутрь и, вытянув перед собой руки, двинулся вперёд, согнувшись в три погибели, так как низкий потолок не позволял стоять в полный рост. Он прошёл совсем немного, как вдруг оказалось, что коридор поворачивает под прямым углом налево, и за поворотом невдалеке он увидел слабое свечение. Двинувшись торопливо вперёд, Тарзан вышел к концу коридора, где начиналась вертикальная шахта, освещенная приглушенным дневным светом. Шахта была сооружена из обычного грубо отесанного гранита, из коего строили опорные стены в городе. Камни были установлены без особого старания или тщательности, от чего внутренняя поверхность шахты имела грубую неровную поверхность.

Рассматривавший стены шахты Тарзан услышал голос Лэ, пришедший по туннелю из помещения, где он её оставил. Голос звучал взволнованно и явно предупреждал о крайней для них обоих опасности.

— Поспеши, Тарзан. Они возвращаются со львом! Человек-обезьяна ринулся назад к началу туннеля.

— Скорее! — крикнул он Лэ, поднимая упавшую решётку.

— Туда? — испуганно спросила она.

— Это наш единственный шанс на спасение, — ответил человек-обезьяна.

Лэ без лишних слов забралась в коридор. Тарзан опустил решётку и вернулся к отверстию, ведущему в шахту. Лэ ни на шаг не отставала от него. Не говоря ни слова, он взял Лэ на руки и поднял её высоко как только мог. Ей не нужно было объяснять, что делать дальше. Без особого труда нащупав на грубой внутренней стене опору для рук и ног, она начала подниматься медленно вверх, ободряемая советом и поддержкой пристроившегося следом Тарзана.

Шахта привела их прямо в комнату в башне, с которой открывался вид на весь город Опар, и здесь, укрытые стенами, они сделали передышку, чтобы обсудить план действий.

Оба знали, что наибольшую опасность для них представляют обезьяны, которыми кишели руины Опара и с которыми жители Опара умели разговаривать. Тарзану не терпелось покинуть город с тем, чтобы расстроить планы белых людей, вторгшихся на его территорию. Но сначала он хотел сокрушить противников Лэ и восстановить её на троне Опара, или же, если это окажется невозможным, обеспечить для неё безопасный побег.

Глядя на женщину при дневном свете, Тарзан в который раз поразился несравненности её неувядающей красоты, которую не могли приглушить ни время, ни заботы, ни опасности. Он спрашивал себя, что ему делать с ней; куда её увезти; где эта жестокая жрица Пламенеющего Бога отыщет такое место, чтобы чувствовать себя естественно и органично. И по мере того, как он размышлял, он склонялся к мысли, что такого месте не существует вообще. Лэ принадлежала Опару, королева-дикарка, рожденная повелевать народом диких полулюдей. Ввести Лэ в салоны цивилизации — все равно, что ввести туда тигрицу. Две или три тысячи лет тому назад она могла бы быть Клеопатрой или Шебой, но сегодня она была лишь Лэ из Опара.

Какое-то время они сидели и молчали, прекрасные глаза верховной жрицы изучали профиль бога леса.

— Тарзан! — произнесла она. Мужчина повернул голову.

— Что, Лэ? — спросил он.

— Я по-прежнему люблю тебя, Тарзан, — промолвила она тихим голосом.

В глазах человека-обезьяны вспыхнуло беспокойство.

— Давай не будем говорить об этом.

— Я хочу об этом говорить, — прошептала она. — Это доставляет мне печаль, но печаль радостную — единственная радость, которая когда-либо была у меня в жизни.

Тарзан протянул бронзовую руку и накрыл ладонью тонкие удлиненные пальцы женщины.

— Ты всегда владела моим сердцем, Лэ, — сказал он, — вплоть до границы любви. Если моё чувство к тебе не переходит эту границу, то в том нет ни моей вины, ни твоей.

Лэ рассмеялась.

— Моей уж точно нет, Тарзан, — сказала она. — Разумеется, сердцу не прикажешь. Любовь — это дар богов. Иногда даруется как награда, иногда как наказание. Для меня она, наверное, — наказание, но иного я себе не желаю. Я взлелеяла её в своём сердце с первой же минуты нашей встречи, и без этой любви, пусть безнадёжной, мне не жить.

Тарзан не ответил. В наступившей тишине они стали ждать наступления ночи, под покровом которой надеялись незамеченными спуститься в город. Острый ум Тарзана был занят планами возвращения Лэ на престол, и вскоре они принялись их обсуждать.

— Непосредственно перед тем, как Пламенеющий Бог отправляется почивать на ночь, — сказала Лэ, — жрецы и жрицы в полном составе собираются в тронном зале. И сегодня они тоже придут к трону, на котором будет восседать Оу. Тогда мы сможем спуститься в