Весь Эдгар Берроуз в одном томе - Эдгар Райс Берроуз

Опар. Тогда он вернул Лэ народу и восстановил её власть после поражения отрядов Каджа, верховного жреца, погибшего от клыков и когтей Джад-бал-джа. В тот раз Тарзан унёс с собой уверенность в дружелюбии народа Опара. Долгие годы он знал, что Лэ — его тайный друг, хотя её дикие неуклюжие вассалы и прежде боялись и ненавидели его; однако теперь он шёл к Опару как к цитадели своих друзей, без тени сомнения в том, что его встретят по-дружески.

А вот Нкима не был в этом уверен. Мрачные руины наводили на него ужас. Он бранился и умолял, но безуспешно; и в конце концов страх вытеснил любовь и преданность, поэтому, когда они приблизились к крепостной стене, Нкима спрыгнул с плеча хозяина и бросился наутёк, подальше от жутких руин, ибо в его маленьком сердечке глубоко засел страх перед незнакомыми местами, который не в силах была побороть даже его вера в Тарзана.

Зоркие глаза Нкимы заметили каменистый холм, который они недавно миновали, и он забрался на вершину, усмотрев тут относительно безопасное убежище, где и решил ждать возвращения своего хозяина из Опара.

Подойдя к узкой расщелине — единственному входу сквозь массивные внешние стены Опара, Тарзан, как и в первый свой приход в город много лет тому назад, ощутил на себе взгляд невидимых глаз и уже ожидал услышать приветствия, как только дозорные узнают его.

Тарзан без колебания и опаски вошёл в узкую расщелину и по извилистому проходу прошёл сквозь толстую внешнюю стену. Между внешней и внутренней стенами обнаружился узкий двор, пустынный и безлюдный. Тарзан в тишине пересёк двор и вошёл в другой узкий проход во внутренней стене. За стеной начиналась широкая дорога, ведущая к руинам великого храма Опара.

В тишине и одиночестве он вошёл под своды мрачного портала с рядами величавых колонн. С их капителей вниз на него смотрели причудливые птицы, как смотрели они с незапамятных времен, с тех пор, как руки забытого мастера вытесали их из сплошного монолита. Тарзан молча устремился вперёд через храм к площади — центру городской жизни. Иной человек, возможно, дал бы знать о своём приходе, издав приветственный возглас — сигнал своего приближения. Но Тарзан из племени обезьян во многих отношениях скорее зверь, нежели человек. Он ведёт себя бесшумно, как и большинство животных, не тратя попусту дыхания на бессмысленную работу рта. Он не стремился приблизиться к Опару украдкой и знал, что не остался незамеченным. Почему приветствие задерживалось, он не понимал, разве что, сообщив Лэ о его приходе, они ожидали её указаний.

Тарзан прошествовал по главному коридору, вновь обратив внимание на золотые таблички с древними не расшифрованными иероглифами. Он прошёл через зал с семью золотыми колоннами, затем по золотому полу смежной комнаты, и снова только тишина и пустота, лишь смутное ощущение присутствия фигур, движущихся по верхним галереям над помещениями, по которым он проходил. Наконец он подошёл к тяжёлой двери, за которой, он был уверен, встретит либо жрецов, либо жриц этого великого храма Пламенеющего Бога. Он бесстрашно толкнул дверь и шагнул через порог, но в тот же миг на голову ему опустилась увесистая дубинка, и он без чувств рухнул на пол.

В мгновение ока его окружили несколько десятков приземистых уродливых мужчин. Их длинные свалявшиеся бороды упали на волосатые груди, когда они нагнулись над Тарзаном, переминаясь на коротких кривых ногах. Перевязывая запястья и щиколотки жертвы крепкими ремнями, они разговаривали низкими рычащими гортанными голосами, потом подняли его и понесли по другим коридорам, через рушащееся величие великолепных помещений в громадную комнату, выложенную изразцами, в конце которой на массивном троне, возвышавшемся на помосте, восседала молодая женщина.

Рядом с ней стоял неуклюжий уродливый мужчина. Руки и ноги его украшали золотые браслеты, шею — множество ожерелий. На полу перед троном столпились мужчины и женщины — жрецы и жрицы Пламенеющего Бога Опара.

Конвоиры подтащили Тарзана к подножию трона и швырнули свою жертву на пол. В следующий миг человек-обезьяна пришёл в сознание и, открыв глаза, огляделся по сторонам.

— Это он? — повелительно спросила девушка на троне.

Один из стражников увидел, что Тарзан пришёл в себя, и с помощью других рывком поставил его на ноги.

— Да, он! — воскликнул стоявший с ней рядом человек.

Лицо женщины исказилось гримасой жгучей ненависти.

— Бог милостив к Его верховной жрице, — сказала она. — Я молилась, чтобы наступил этот день, как молилась, чтобы наступил и тот, другой. Оба мои желания осуществились.

Тарзан быстро перевёл взгляд с женщины на мужчину возле трона.

— Что это все значит, Дуз? — требовательно спросил он. — Где Лэ? Где ваша верховная жрица? Женщина гневно поднялась с трона.

— Знай же, человек из внешнего мира, что верховная жрица — я. Я, Оу, верховная жрица Пламенеющего Бога.

Тарзан не удостоил её вниманием.

— Где Лэ? — переспросил он у Дуза. Оу рассвирепела.

— Она мертва! — завизжала она, метнувшись к краю возвышения, словно желая вцепиться в Тарзана. Отделанная драгоценными камнями рукоятка её жертвенного кинжала сверкнула в лучах солнца, проникавших через огромное отверстие в потолке тронного зала. — Она мертва! — повторила Оу. — Мертва, каким будешь и ты, когда придёт черед умилостивить Пламенеющего Бога живой кровью человека. Лэ была слаба. Она любила тебя и тем самым предала своего Бога, выбравшего для жертвоприношения тебя. Но Оу сильна — сильна той ненавистью, которую вынашивала в своей груди с тех пор как Тарзан и Лэ украли у неё трон Опара. Уведите его! — крикнула она страже, — и чтобы я его больше не видела — только привязанным к алтарю на площади жертвоприношений.

Тарзану ослабили путы на ногах, чтобы он мог идти; но несмотря на то, что руки оставались связанными за спиной, стражники явно побаивались его, поэтому они опутали шею и туловище человека-обезьяны верёвками и повели его, как ведут льва. Повели вниз, в знакомую тьму подземелья Опара, освещая путь факелами; а когда наконец привели в темницу, где ему предстояло томиться в неволе, то