Подарок для Императора - Алиша Михайлова

Его свободная рука скользнула между нами. Я почувствовала, как его ладонь целиком накрыла низ живота, и кожа под ней встрепенулась, зажглась. Потом его пальцы поползли вниз. Медленно, неумолимо.

Большой палец лёг в ложбинку ниже пупка, а остальные рассеялись по дрожащей коже бёдер, шершавые подушечки оставляли на ней невидимые следы. Я замерла, впиваясь взглядом в своды пещеры, стараясь не дышать, не выдать, как всё внутри свернулось в тугой, раскалённый шар ожидания.

А потом он коснулся. Не сразу, не грубо. Кончики пальцев скользнули по самой чувствительной, спрятанной точке. Один раз. Два. Круговое, скользящее движение, от которого дыхание застряло в горле, а ноги сами собой раздвинулись шире, впиваясь в его бёдра.

Один палец, твёрдый, уверенный, скользнул ниже, нашёл вход, уже влажный и пульсирующий, и вошёл. Неглубоко. Всего на фалангу. Я резко вдохнула, и он замер, прислушиваясь к дрожи моего тела. Потом вошёл второй. Уже глубже, растягивая, заполняя, и медленно, с чудовищным самообладанием, начал двигаться, вперёд-назад, вкручиваясь, находя каждую складку, каждую скрытую точку напряжения.

Это была пытка. Блестящая, изощрённая, от которой хотелось кричать. Я рванула головой, пытаясь уткнуться в его плечо, спрятать лицо, сохранить хоть крупицу себя. Но его рука молниеносно впилась в мои волосы у виска, мягко, но неумолимо оттянув голову назад. Я оказалась прикована к его взгляду — синему, абсолютному, выпивающему душу через мои широко раскрытые глаза.

— Нет, — прошептал Аррион, — Смотри на меня. Я хочу тебя видеть.

И я смотрела. Задыхаясь, теряя фокус, но смотрела прямо в его глаза, пока его пальцы стирали одну за другой все внутренние границы, оставляя только голую, трепещущую реальность. Контроль, которым я так дорожила, таял, как иней от его дыхания на моей коже. И когда следующее, безжалостно точное движение его пальцев внутри меня выбило из груди воздух, вместе с ним вырвалось и единственное слово, которое ещё имело значение:

— Аррион…

Услышав своё имя, произнесённое не в гневе, а так, он замер на миг. Потом в его глазах вспыхнуло что-то тёмное и торжествующее. Его губы прижались к пульсирующей вене на моём горле, и я почувствовала, как они растягиваются в ухмылке, прежде чем он прошептал прямо в кожу:

— Ну что, кошечка? Сдаёшься?

Слова обожгли, но не больно, а сладко. Как прикосновение языка к вспыхнувшей коже: резкое, влажное, оставляющее за собой лишь нарастающий, нетерпеливый жар. В его голосе не было приказа, только отточенная провокация, брошенная с той самой сладкой, опасной усмешкой, что пряталась в уголках губ, прежде чем коснуться моей кожи. Он играл. Как всегда. Растягивая момент, как тетиву, испытывая на разрыв мои границы, проверяя, дрогнет ли рука, запросит ли душа пощады в самый неистовый миг.

Игра? Хорошо.

Правила? Отныне — мои.

Поле боя?

Вот оно, под моими ладонями, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца о рёбра, между нашими телами, вспотевшими от одного желания.

Но я не собиралась сдаваться. Даже сейчас. Особенно сейчас. Пока его пальцы владели мной, вышибая изнутри постыдные, сладкие стоны, моя рука рванулась вниз не для ласки, а для захвата. Если в первый раз это была разведка, дерзкий намёк, то теперь объявление войны. Яростной, без правил.

Я обхватила его член вновь, но на сей раз не изучающе, а с единственной, ясной целью: подчинить. Ладонь обняла его полностью, от основания до головки, чувствуя под тонкой, горячей кожей пульсацию и твёрдость.

Я начала движение. Не сразу быстро. Сначала медленный, тягучий проход снизу вверх, когда большой палец с лёгким нажимом проводил по всей длине, собирая влагу с чувствительной головки. Потом обратно, чуть быстрее, сжимая чуть сильнее у основания, чувствуя, как под пальцами дрогнула глубокая мышца.

Ритм родился сам — не дразнящий, а властный. Вперёд-назад, с постоянным, увеличивающимся давлением, ладонь скользила по его коже, которая становилась всё более влажной, более податливой, более моей. И с каждым таким движением его собственный, выверенный ритм внутри меня начинал сбиваться, становился отрывистым, отчаянным, зеркалом того, что я делала с ним.

Аррион резко вдохнул. Звук вышел сдавленным, почти болезненным. Его веки дрогнули, и на миг его пальцы внутри меня замерли. Это была не победа. Это был паритет. Новые, хрупкие правила. Он владел мной изнутри — яростно, глубоко, выводя из строя все мысли. Я владела им здесь, в этой точке кипения, где его плоть отзывалась на каждый мой жест судорожным, неподдельным биением.

Я изучала его реакцию, ловя её не только взглядом, но и всем телом, к которому он был прижат. Напряжённая челюсть, тень судорги, пробежавшая по скуле, губы, плотно сжатые, чтобы удержать стон. Но сдержать дыхание он не мог, оно срывалось прерывистыми, хриплыми выдохами. И каждый такой выдох касался моей кожи холодком, будто в нём таяли последние крохи его контроля.

Я наклонилась к его уху, чувствуя, как моё собственное тело плавится от его прикосновений, но в голосе звучала всё та же железная решимость, хотя он дрожал ровно так же, как и мои колени, подкошенные водой и его пальцами.

— Никакой… капитуляции, – выдохнула я, хотя мои бёдра уже сами предательски поднимались навстречу его пальцам. – Только… взаимное… уничтожение.

Мои пальцы сжались сильнее, ногти слегка впились в упругую плоть. Его ответом был глухой, сдавленный рык, и его пальцы внутри меня ответили новым, почти болезненным нажимом.

Мои пальцы сжались сильнее, ногти слегка впились в упругую плоть. Его ответом был глухой, сдавленный рык, не протест, а окончательное, хриплое согласие на новые правила.

И он принял их. Немедля.

Его пальцы выскользнули из меня, резко, оставив после себя пустоту, холодную и зияющую, от которой всё тело вздрогнуло в немом протесте. Но протест длился лишь долю секунды.

Потому что в следующий миг его руки сомкнулись на моих бёдрах с силой, не оставляющей сомнений. Железный захват. Он не просто держал, он фиксировал, приподнимал, направлял. Вода вспенилась вокруг нас, а его взгляд, синий и абсолютный, впился в мой, выжигая всё,