Первый русский национализм… и другие - Андрей Тесля
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
«– Я не могу не писать, <…> когда я не пишу, я не думаю. <…> Если бы я попала на необитаемый остров, я, вероятно, стала бы писать на песке.
– Вы и так пишете на песке, – сказал Гриша» (Гинзбург 2011, 125–126, запись 1935 г.).
И в следующей непосредственно за этой записью проговаривается ключевое:
«– <…> Вы до странного без заслонов. Почему-то вы видите самые жестокие для вас вещи.
– Не потому, что я умнее. Должно быть, я вижу их потому, что могу о них написать и что тем самым они для меня не смертельны [выд. мной. – А. Т.]» (Гинзбург 2011, 126).
106
«Творчество, которое не живет нормальной социальной жизнью, – это самоутешение, и самое неутешительное. К тому же творчество не всем дано, а этика для немногих – противучеловечна. К тому же любовь и сострадание должны быть воспитуемы, культивируемы, идеологически оформлены; иначе они глохнут с поразительной быстротой и исчезают с ужасной бесследностью» (Гинзбург, 2011: 253).
107
Показательна работа Гинзбург над текстами, из которых вырастут «Записки блокадного человека»: если в первых записях иногда прорывается «я», то затем оно замещается «Оттером», чтобы в конечном варианте стать «Эном»: «Это человек суммарный и условный <…>, интеллигент в особых обстоятельствах» (Гинзбург, 2011b: 311).
