'Фантастика 2026-104. Книги 1-26 - Игорь Николаевич Конычев
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Но в тот момент, когда я мог бы отдохнуть и набраться хоть каких сил для новых свершений, прибыл гость. Да такой, что мне пришлось на костылях лететь его встречать. Тем более, что боярин Матвеев приехал в Преображенское скорее ко мне, чем к государю. Это я сам просил об этом боярина.
И вот, пока государь следил за уроком, который преподавался его «потешным», мы имели возможность поговорить. И даже занять трапезную самого царя.
— Кто это намалевал образ? — спрашивал Матвеев, указывая на икону, от которой еще пахло красками.
— Его второе величество… э… — я запутался с титулатурой Ивана Алексеевича.
«Второе величество» звучало, как продукт третей стадии свежести, нелепо.
— Ивашка малюет парсуны так лихо? — удивился Матвеев и тут же поправился. — Ну коли освящен образ, то, и не парсуна. Освятили?
— Ну не патриарх… Митрополит Новгородский благословил Ивана Алексеевича, — сказал я.
Действительно, Иван Алексеевич оказался уникальным человеком. И все лучше и лучше пишет картины. Конечно, в основном образы, но делает это как-то… Похоже, словно бы написал Леонардо да Винчи или Джотто, кто-то другой из представителей эпохи Возрождения. Ярко, с характером каждого из персонажей.
И это меня радовало. Лучше быть первым поистине великим русским художником, чем вторым, третьим, еще каким-то царем. В то время, как власть все равно должна быть только у одного самодержца.
Пока Матвеев рассматривал картину, не отводя взгляда от глаз нарисованного Христа, я проковылял до шкафа, где ранее оставлял свои бумаги. Взял их, положил на стол. Вернее, чуть пошатнулся и получилось так, что две увесистые папки с грохотом упали на стол.
Боярин вздрогнул.
— Что это? — спросил Артамон Сергеевич Матвеев, указывая на две толстых кожаных папки, перевязанных веревкой с палец толщиной.
— Многое, но не всё, что я хотел бы, дабы вы посмотрели, осмыслили и приняли для России, как должно, — отвечал я.
Матвеев посмотрел мне в глаза почти так же пронзительно, как хотел рассмотреть что-то в нарисованном Иисусе Христе. Потом усмехнулся своим мыслям, развязал одну из папок. Тут же с десяток листов, вырвавшись на свободу попытались «удрать», но я успел большую часть подхватить и вернуть на место. При этом чуть не упал. Нужно снимать гипс, он уже больше мешает, чем лечит.
— Кто бы кто иной такое сказал, да приносил свои бумаги мне на огляд, то приказал бы выпороть, даже если был тот дворянином. Токмо Стрельчин — загадка для меня, — сказал Матвеев и начал рассматривать бумаги. — Уж многое споро у тебя. А бумаги с гербом, твое измышление, и нынче приносят деньгу в казну.
Я промолчал. Что тут скажешь? Ну да, не по чину мне. Но как иначе? Мне нужно выполнить свою миссию, пусть бы и насколько процентов.
Сперва Матвеев взял бумагу, неспешно, вальяжно, будто бы его вынудили к одолжению хоть прикоснуться к исписанным моей рукой листам. Но по мере того, как он читал, взгляд боярина от брезгливо-снисходительного менялся в сторону озадаченно-интересующегося.
А иначе и никак. Сверху были бумаги, непосредственно полезные главному казначею страны. Тут расписывалось обоснование введения в России подушной подати, шаги, которые нужно прежде предпринять. Конечно, для затравки такая реформа, чтобы Матвеев просмотрел все эти преобразования со всей серьезность. Нужно было показать что-то денежное, и подушная подать в этом отношении подходила более чем.
— О том ты уже говорил мне. Токмо так… Не сурьзено. Тут жа я узрел грамоту подробную. Вот только тяжко будет переписать людишек, — пробормотал Матвеев, который, как было видно, уже чуть ли не завтра хотел внедрять такой налог.
И на данном этапе развития Российской державы это весьма прогрессивный налог. Более того, чтобы подать собирать, необходимо было ещё и провести перепись населения. Полезность ее и в других сферах, я так же прописывал.
Нет, такой переписи, как это делается в будущем, на данном этапе невозможно организовать. Но хотя бы знать, сколько примерно людей проживает в России, — это очень важно. Это еще и антикоррупционная работа.
— А с чего торговые люди не облагаются таким налогом? — спросил Матвеев, как видно вникающий с суть преобразований.
— Так разве что с торговых людей достанет семьдесят копеек забирать? Их обкладать потребно от состояния, от заявленных оборотов. Притом, что разумным будет какие-то награды установить за то, что у торговых людей состояние большое. К примеру, коли состояние выше ста тысяч, то можно давать личное дворянство. У кого же состояние более пятисот тысяч — потомственное…
— Вот как есть — еретик. Как раздавать шляхетство? Оно же тогда утратит силу свою, — говорил Матвеев, но я слышал в его голосе, что он не так уж и против моих предложений.
— Так многое с того, что я предлагаю — сие есть на будущее. В Европе титулы, даже барон, купить можно. Отчего у нас не купить? Только не каким-то презренным серебром или золотом, а службой на благо Отечества нашего, — сказал я, добавив толику пафоса в свои слова. — Да за такое многие торговцы и корабли свои построят и в дальния страны отправятся, чтобы только сейчас, при жизни, стать дворянам, да детям своим ту сословность передать. И державе с того великий прибыток.
— Но не за пятьсот тысяч жа! То деньга превеликая, таких и торговых людей не бывает, — сказал Матвеев, будто бы обличил меня в глупости.
— Так на то и думать нужно. Я жа для примеру, — улыбнулся я. — Но також и на благо Отечества и во славу государя.
Между прочим, то, что в будущем является пафосом и даже вызывает некоторую брезгливость. Что считают в большинстве случаев это всё лишь притворством. Здесь и сейчас громкие слова говорят лишь для того, чтобы они подтверждали внутреннее состояние человека, лукавства меньше, больше чувств на показ.
— Табель о рангах, подушная подать, гербовый сбор, новшества в войске нашем… Кто ты? — усмехаясь, спрашивал Матвеев.
Вот если бы он спросил всерьёз, то мне пришлось бы и напрячься. А так я усмехнулся и решил немножечко накинуть мистики в свой уклончивый ответ. Так, озорства ради.
— А ещё в меня врос крест православный. И пули меня стороной обходят, — почти что смеясь, говорил я. — Пекусь я о славе Отечества нашего. Всем своим сердцем желаю, дабы правление Петра Алексеевича стало самым великим в истории России и Московского княжества. Вот и измысливаю все то, что может быть добрым для Петра Алексеевича и России.
— А бумаги синие ты мне передаёшь, потому как собрался помирать на войне? — сделал логичное умозаключение Матвеев. — И почему
