'Фантастика 2026-104. Книги 1-26 - Игорь Николаевич Конычев
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Полуфинальные и финальные бои прошли так, словно бы специально бойцам было дано указание биться красиво, театрально, долго.
Никто не хотел сдаваться. И было удивительно, что в финале я не встретил сразу двоих своих бойцов, а представлял Преображенское лишь один из моих будущих диверсантов.
Победил он, но лишь благодаря тому, что применил приёмы, которых оппонент не ожидал. Там нажал на точку болезненную, тут надавил на носок. Мелочи, но его противника это сильно обескуражило.
— Кто таков? — подошёл я к побитому, проигравшему, но не сломленному финалисту.
— Маратка, сын Ивана Скоригина, мастера кожевенных дел, — сказал парень.
Я удивился, когда присмотрелся к этому уже бородатому мужику. А ведь действительно — акселерат. И глаза молодые, и лицо можно было бы сказать, что молодое, но заросшее уже достаточно грубой бородой.
— Сколь годков тебе? — спросил я.
— Так семнадцать, — ответил молодой уникум.
И такого бойца терять никак нельзя. Что же будет, если его выучить, да ещё и подрастёт? Росточком да статью вряд ли догонит Гору, но занять второе место после него вполне сможет.
— Завтра в Преображенском жду, — сказал я.
— Так никак не могу я. Батюшке-то помогать в мастерской потребно, — понурив голову, предоставляя возможность капелькам крови слететь с насиженного места на кончике носа, ответил Маратка.
— Я сказал, а ты придёшь. А нет — так и за тобой, и за батюшкой твоим приду. Говорит тебе наставник государев, — грозно сказал я.
Придёт, никуда не денется.
А я с удивлением для себя открыл ещё одну полезную грань с организованными кулачными боями. Это же можно заниматься кадровым вопросом, присматривая для себя наиболее одарённых, выносливых, мужественных бойцов.
Грамоту освоят, и всем иным премудростям офицерским также обучим. Может быть, и не из всех впоследствии выйдут офицеры или даже нижние чины, но кто-то из них ещё прославит матушку Россию. Но… очень много значит характер, да чтобы упертый. И голова, без разумности которой невозможно было бы дойти до финала.
Я возвращался домой весёлым и обдумывал огромное множество планов. Заработать за день более семисот рублей! Это же просто чудо. И казалось, что же может произойти, чтобы этот день испортить?
— Бах! — прозвучал выстрел из-за дерева в Соколином лесу по дороге в усадьбу.
Пуля попала в меня, и словно бы вся небольшая вторая жизнь пронеслась перед глазами, когда я падал с седла. Темнота…
Глава 12
Усадьба Стрельчино.
23 февраля 1682 год.
Шаг… еще один… Вижу, как из толпы выделяется один человек. Это один из охранников Горюшкина.
Глаза… Я встречаюсь взглядом со своим убийцей. Он — слаб, ибо система прогнула и его, если не хочет, но стреляет.
— Бах! — услышал я выстрел, и только потом ощутил страшную боль.
— А-а-а! — кричу, дергаюсь, острая боль пронзает левое плечо.
Болят и ребра, тяжело дышать. Нога… Она в гипсе. Но я не в будущем. Что? На мне медицинскую новинку пробовали? Хорошо, что такую. И вот что… Клизму изобретать не буду, а то еще на мне используют. Или четко в инструкции пропишу: «Использовать всем, кроме Стрельчина».
— Очнулси! — заорал сразу показавшийся мне вредным и противный женский голос.
Баба, явно в годах, тут же покинула комнату. Ну и кричала бы на коридоре.
— Твою ж в маковку… — я попытался приподняться.
Получилось, но это стоило мне неприятных ощущений.
И нет, это не первое мое пробуждение. Два последних, нет, все же три, были осознанными. И, судя по всему, случались и другие. Страшно и подумать, что я мог в бреду наговорить.
— Как ты? — спросила меня Аннушка.
Старалась говорить спокойно, но влажные дорожки на щеках выдавали нестабильное состояние. Ну да беременная, как-никак. Должны же гормоны бурлить. Правда, вот сколько протекает беременность, я никогда не видел, и не слышал, неадекватного поведения жены.
— Да всё твоими молитвами, все хорошо. Отвлекаешь Господа Бога от важных дел, ночами на коленях стоишь. Прекращай!! Господь и без того меня любит, — строго сказал я.
Анна понурила голову. Когда я пришёл в себя, то больше волновался не за то, что у меня нога сломана, рёбра, возможно, тоже пострадали. Больше всего я беспокоился за самочувствие своей любимой жены и нашего ребёнка.
— То мне показалось, али государь наш Пётр Алексеевич приезжал? — спросил я, дождавшись, пока Анна немного успокоится.
— Да, когда отвар для сна тебе дали, прибывал Пётр Алексеевич. И не только он, но и господин Ромодановский. А ещё… мальчишка тут ошивается, всё никак прогнать не можем. Мы его за ворота, а этот гаденыш поутру уже у крыльца. Плетей ему дать хотела. Токмо он сказал: ты гневаться станешь, что это ты его и позвал, — продолжала сообщать мне новости Анна.
Я смутно помню, кто и как меня привёз в усадьбу, как лечили, как я в бреду приходил в себя и вновь уходил в беспамятство. Все слилось в один день, хотя я уже вот так, на грани, был дня три.
Как я сейчас понимаю, мне прострелили ключицу, и я болезненно упал с коня, подвернув ногу, и ещё каким-то образом сильно приложившись рёбрами. Причём не спасла меня и поддетая под шубу кольчуга. Однако думаю, если бы не эта защита, могло быть даже хуже.
— Того мальца как зовут? — заинтересовался я почему-то именно не приходом государя, а назойливым и шустрым мальчуганом.
— Так Алексашка Меньшиков, сын обедневшего дворянина Смоленского, нынче пребывающего конюхом в Преображенском, а жена его пироги печёт, — сказала Аннушка. — Он охотно о себе рассказывает. Уже заговорил и дядьку Игната. Стал, словно бы в одночасье своим.
Это да… Я догадывался о таких свойствах характера Александра Даниловича. Правда, весьма возможно, что потом Меньшиков будет сильно сожалеть, что был словоохотливым, рассказывал о своей родословной и что пирожками торговал.
Я мучительно улыбнулся, даже вязкая боль в левом плече, почти ключице, на миг прошла. Вот если есть в человеке характер, предрасположенность к каким-то свершениям, то он обязательно найдёт лазейку, но вынырнет даже в жестоком сословном обществе.
Думаю, что у меня появился свой денщик. Пока не нужно отдавать государю Меньшикова. Выучу сперва Алексашку, хотя бы не будет позориться, как в иной реальности, где он был членом Лондонской Академии наук, при этом не умея читать и писать. Хотя, судя по всему, считать он умел. Ну или был вообще уникумом, который не знал счёту,
