Возвращение - Елена Александровна Катишонок
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Ни у кого не было такой разумной, логично мыслящей сестры. В тот день это дико злило — наверное, потому что чувствовал её правоту, но как же не хотелось её принимать. Его раздражало всё: собственное второгодничество (наследственность, что ли?), «красный диплом», существовавший в воображении матери, хвастовство и враньё, но больше всего раздражала сестра. Спелись они с тёткой. Строгая логика против изящной выдумки. Лучше б он был, этот красный диплом, что ли. Легенда заманчивей правды.
С тёткой он давно не виделся. Бывать у неё значило вызвать недовольство матери, хотя прямо не скажет. Раньше Полина сама приходила, ещё на старой квартире, в день рождения деда. Вдруг он обратил внимание на её безобразные ботинки — огромные, как у клоуна на манеже. Полина сидела за столом прямо, не опираясь на спинку стула, а мать — чуть поодаль, ноги в узких лодочках. И рядом эти жуткие тёткины шузы. Почему она не может носить нормальные туфли? Наверное, вся школа над ней ржёт. А мать, элегантная как всегда, в модных туфлях… врёт? А как же «в человеке должно быть всё прекрасно», вот как у неё: и лицо, и одежда… Разве может она врать?
Изнутри точило: Полина права, с её безобразными ботинками и ничем не примечательным костюмом — учительница как учительница, лицо как лицо: обыкновенное, родное; не прекрасное.
Не было у матери никакого диплома. Ни красного, ни… зелёного.
…Лера сказала: завтра.
Как это будет? Вот она войдёт, он услышит голос; а дальше? Лера вытащит стулья, не на диване же сидеть гостье из Америки. Зачем она приедет и зачем он, идиот, согласился? Подумал — и ужаснулся: ведь это сестра, столько лет не виделись… И всё равно коряво как-то, неправильно. Не готов он. А завтра совсем близко. Спросит, конечно, как это с ним случилось; врать или сказать правду? После правды Ника отшатнётся. И не приедет больше. Лера будет торчать на кухне. Священный закон гостеприимства — принять, угостить, уставить стол закусками… К тому же заокеанская тётка. При том, что нормального стола нет, есть этот карлик с пепельницей и тарелкой с пряниками. На кухне тоже стола нет — узкий, как подоконник, прилавок и буфет с остатками посуды. Вот плита, раковина — чем богаты, тем и рады; не обессудь, американская сестра!
Рот наполнился слюной. Когда он ел в последний раз? О пельменях-то наврал, они так и сидят в якутской мерзлоте холодильника. Варёные, к счастью; плотная слежавшаяся масса, снизу круглая, по форме миски — пальцы узнаю́ т выпуклые крапинки на эмали, похожие на присохший рис. Он кое-как разломал слипшуюся массу на комки и разогрел в микроволновке. Давно не чувствовал голод так остро, словно марихуаны накурился.
Стало легче. Можно сделать вид, что бутылки не существует — это особенно приятно, когда знаешь, где заначил. Он курил, изредка прислушиваясь к бормочущему радио. Новости тяготили, некоторые запоминались, как недавно горевший Нотр-Дам. Мать мечтала посмотреть мир, что для неё в первую очередь означало Париж.
Не посмотрела — и никогда не узнает про Нотр-Дам. И хорошо, что не узнает.
Новости топтались на месте, повторяли недавно сказанное. В Бразилии горели леса, в Афганистане люди — смертники взрывают себя на празднике. Странный, извращённый способ уйти из жизни, прихватив с собой сотни незнакомцев. На миру и смерть красна — своя, чужая. Странная планета, обречённая на вечные войны…
Но господи, придётся же разговаривать! О чём? О чём можно говорить с сестрой из-за океана, которую не видел десятки лет?! Однако говорили же по телефону, но насколько это проще — телефон. Был разговор об Афгане, был. Если спросит — его заранее коробило от участливого голоса: как это случилось? — он коротко кивнёт: Афган, сестрёнка. Пауза. Тема закрыта, занавес; антракт. И задать ей любой вопрос, не думать, как она смотрит на него. Потому что сказать правду нельзя.
…вот он маленький, в очередной простуде. Ника в школе, мама с папой на работе; бабушка ведёт его в поликлинику. Навстречу мелкими шажками двигается человек, его голова немного запрокинута, в руках тросточка, которой он постукивает перед собой по асфальту — так, наверное, Маленький Мук искал в земле клад, Алик даже рот открыл. Прохожий ничем, кроме тросточки, не был похож на сказочного карлика. Поровнявшись, он чуть повернул к Алику задранную голову так, что стали видны глаза: запавшие глубоко под веки, они всё время мелко помаргивали. «Ну что ты пялишься», — тихо пробормотала бабушка. Постукивание тросточки отдалялось, и бабушка повернулась к нему: «Слепенький он, несчастный. Его пожалеть надо». Мальчика обуял ужас — не столько от первого столкновения со страшным увечьем, сколько от вида глаз с непрерывно трепещущими, как крылья мотылька, веками. Зачем он моргает, если ничего не видит?!
И на него теперь смотрят так же, как он пялился на того человека. Поднеся пальцы к глазам, он подержал их у век: дрожат? Ресницы щекотали кожу — живые бесполезные ресницы. К чёрту; выходить только в тёмных очках. И при Нике в очках, чтобы не пугать её мелким этим морганием. Будет доскрёбываться — поставить точки над «и»: контузия, травма. Война, сестрёнка.
Теперь можно глоток — один. Одного хватит, нужна ясная голова. И покурить.
Я тебе привезу фотографии. Знаешь, ведь в нашей семье…
Когда-то давно — он ещё в школу ходил — Ника впаривала ему байку про дом около Старого парка, где вроде жили дед и бабка. Да хоть бы и курочка Ряба — не знал он ни деда, ни бабки. Какое ему дело, кто они были, шведы или не шведы? Дичь, конечно, тем более что в тот день ему надо было разжиться дозой, но сначала с него хотели стрясти долг, шестнадцать евро… Хотя какие евро — советские рубли, конечно же, — но денег не было хоть убей. А принять очень надо было, руки дрожали. Ни о чём, кроме тех шестнадцати евро, он не мог думать, а сестра соловьём разливалась: я тебе покажу дом…
Он орал, как псих. И лил дождь, а если не принять, то хоть с моста в реку, потому что ну не было у него этих шестнадцати евро… рублей, в смысле, — а тогда что делать?.. Откуда-то взялись деньги, Ника раздобыла. На следующий день он зачем-то попёрся к дому, про который она говорила.
