'Фантастика 2026-104. Книги 1-26 - Игорь Николаевич Конычев

Ведь ситуация явно ещё накалена. И я бы не сказал, что власть окончательно устоялась. Был бы государь самостоятельной фигурой — так к нему и примкнули б разом все.

Однако, как это часто и бывает, когда победу одерживает коалиция, внутри неё обязательно появляются размолвки, которые вполне способны привести к следующему конфликту. А тут ещё и религиозные вопросы. Нет, увольте масло подливать.

Я еле волочил ноги, за мною же ступал, приглядывая, чтобы не упал, Прохор. Хотелось бы на это посмотреть со стороны. Ведь и сам-то Прошка выглядит так, что «краше в гроб кладут». Какой же тогда видок у меня!

Я направлялся к большому пиршественному столу, который был поставлен в самом низу Красного крыльца. На подходе к нему я уже заметил, что там вовсю празднуют, гуляют, бражничают.

С серебряным кубком, украшенным каменьями, стоял Артамон Сергеевич Матвеев. Он одним из первых меня увидел.

Вопреки моим ожиданиям, Матвеев кубка из пальцев не ронял — только лишь ухмылялся, как будто бы знал заранее, что я живой. И мне даже показалось, что он нисколько не разочаровался, увидев меня — пусть и шаркающим, но на двух ногах.

Я же глянул на Григория Григорьевича Ромодановского, сидевшего за столом. И верно — этот расцвёл в улыбке. Такое не сыграть, если только не быть великим актёром.

В полном молчании я прошёл через кордон из стражников, которые не посмели меня остановить. Большинство из них и вовсе неглубоко, но поклонились. Скорее, это была дань уважения, чем обязательный в сословном обществе ритуал.

— Живой! — выкрикнул первым Пётр Алексеевич.

Царь сидел во главе стола, но складывалось такое ощущение, будто бы его главенство было лишь номинальным. Рядом с ним не стояли бутылки вина, скорее всего, рейнского. Лишь только графин, или даже что-то вроде вазы — из тех, что я помню из Советского Союза, хрустальная, прозрачная — стояло подле государя. Наверное, Пётр Алексеевич пил хлебный квас.

— Ваше величество, позвольте доложить! — я собрался с силой, выпрямил спину.

Он же посмотрел на бояр, на свою матушку, которая и кивнула ему, позволяя принять доклад.

— Государь, твоя воля — отбить приступ бунтовщиков — исполнена мной. Будут ли иные указания, государь? — сказал я.

Словно лишь я один обращаюсь к царю должно и показываю, что служу именно ему, а не кому-то другому. Недоумевали бояре, растерялся царь.

Да, он молод, даже юн. Вот-вот исполнится десять лет будущему императору. И этот возраст, как в будущем, так и в настоящем, считался ещё недееспособным.

Но я решил подчеркнуть, что приказ это именно его. Прекрасно понимаю, что это мальчику понравится. А ещё таким образом я делал попытку отойти в сторону от любых боярских интриг. Вряд ли, конечно, получится. Но попытаться всё же стоило.

Пётр Алексеевич уже было хотел что-то сказать, но тут недалеко, от оцепления стражниками подхода к Красному крыльцу, прокричали:

— Царевна Софья Алексеевна идёт! А с нею — полковники бунташные. Все — в монашеских ризах!

Вот же сучка эта Софья Алексеевна, — такой мне спектакль прервала!

Конечно, тут же всё внимание переместилось в сторону того, что делать с царевной. Один из Нарышкиных, вроде бы, Афанасий Кириллович, остался единственным, кто не утратил ко мне интерес, причем нездоровый.

Он буравил взглядом, рассматривал, уставил свой взор в мой бок, набагравшийся от крови. Ромодановский тоже то и дело посматривал на меня, но он был занят в бурной дискуссии, что делать с Софьей Алексеевной и с теми, кого она ведёт.

Похоже, что всё-таки главного интересанта, чтобы меня не стало, я вычислил. И всего-то? А искал-то я более глубокую и закрученную интригу. Предполагал даже, что Григорий Григорьевич может быть причастен к покушению.

Всегда надо смотреть, кому дело выгодно. И все мысли сходились на том, что больше других я дорогу должен был перейти именно Ромодановскому.

Ведь это он, воевода, должен был руководить всеми войсками при отражении приступа бунтовщиков. И, скорее всего, Ромодановский не стал забирать у меня командование лишь только потому, что предположил, — и правильно сделал, — что пойдут стрельцы за мной… Только лишь за мной. За моими обещаниями, за моими словами, за моими поступками. А не случись меня — то могли бы и на другую сторону противостояния встать.

И я-то точно знаю, что если бы не я, то перевес был бы на стороне стрельцов. Такой перевес, что у государя и вовсе не оставалось бы защитников. Как же распирало меня рассказать об этом боярам и самому государю. Знай они современную мне историю — наверняка бы прониклись всем тем, что я сделал для сохранения власти Петра Алексеевича.

— Пойди до лекарей, — оторвавшись от бурной дискуссии, ко мне подошёл Ромодановский. — Нынче же ни за что не беспокойся, Егор Иванович. Как бы ни было, я на твоей стороне. И придёт в себя тот убивец — так лично с него спрошу. Если кто-то не ведает, не уразумел, сколь великое дело ты сотворил, то я сие понял.

Он кивнул мне ободряюще, явно опасаясь хлопать раненого по плечу, глянул на дежурившего неподалеку Прошку — мол, береги как зеницу ока — и вернулся к столу и к обсуждению.

Я ещё с полминуты постоял, словно истукан, статуя, которую никто не замечает. Ещё больше разозлился на Софью Алексеевну, которая резко и бесповоротно перебила всю информационную повестку.

Может, и не всю. В тех войсках, что ныне ликуют от победы, наверняка будут больше говорить обо мне, чем о Софье Алексеевне.

На самом деле стрельцы не столь и заинтересованы в политике, как это может показаться, раз затеяли бунт или же противостоят ему. Скорее, пошли они за выгодой да от растерянности.

А уж то, что там будет с Софьей Алексеевной, посадят ли на кол Василия Васильевича Голицына, четвертуют ли братьев Толстых… Это всё вторично. Скорее всего, тем стрельцам да рейтарам, воинам полков иноземного строя, уж тем более немецкому ополчению или боевым боярским холопам, внутрибоярские и внутрисемейные царские разборки день за днём всё более постылы.

Ведь ясно, что Пётр Алексеевич остаётся у власти. Понятно, что кровь царская пролиться не должна, а значит, Софью Алексеевну казнить не будут. Ну а кто таков для них Василий Голицын?

Так что, когда я шёл в Гостиный терем, за мной выстраивалась целая процессия из десятников да сотников. Словно собрались похоронную процессию, да вот только я не умер.

Но я выкинул