Три запрета Мейвин (СИ) - Дементьева Марина

Медовая рыжина выцвела в волосах замершей на пороге женщины. Только тем она и изменилась.

Я улыбнулась задрожавшими губами.

— Здравствуй, матушка…

Отец обнимал её, такую маленькую, и рядом с нею казался ещё пуще похож на большого поседевшего медведя. Чуть поодаль стоял Леннан, и к плечу его доверчиво жалась незнакомая девушка. Она смотрела без страха, с полудетским любопытством, и в чреве её толкалась неугомонная новая жизнь.

И матушка тоже улыбалась мне и не замечала, что по щекам её мелким жемчугом катятся слёзы.

— Что же ты, дочка, застынешь на пороге… Входи да спутника своего зови. Только вас и ждали, не садились за стол.

Я обернулась. Самайн, спешившись и отпустив взмывшего в низкие небеса жеребца, шёл к нам. Встал рядом, неприметно переплёл пальцы с моими, дрожащими мелкой дрожью. Махнул рукой, и ждущая поодаль Охота взлетела стаей на бесшумных крыльях и растворилась в предрассветных сумерках. Расколотый рог висел на поясе, онемевший до будущей осени, и меч дремал в ножнах — до скорой, увы, встречи с фоморами. Теперь Самайн одет был в княжеские одежды, свет полнолуния свился в расшитую серебряными нитями тунику, снежная буря подбитым волчьим мехом плащом легла на плечи. Князь Дикой Охоты улыбнулся родным приветливой человеческой улыбкой и мягко укорил:

— Что же не знакомишь с родичами, Мейвин?

И я засмеялась с беспечным весельем и сказала:

— Муж мой и любимый.

Пройдут века, деяния наши позабудут, слова извратят. Имена наши станут именами демонов из злых преданий.

Пускай.

Над Лейнстером и Мунстером, над Коннахтом и Уладом, над Миде и Тарой мчать Дикой Охоте…

Пока полнится земля ненавистью и злобой, пока льется невинная кровь, пока брат предает брата…

А значит всегда.