Фантастика 2025-129 - Денис Старый
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
А я… я оставался. Чтобы вести самую опасную игру: управлять битвой за край света из кабинета в Петербурге, куда пора вызвать Лизу, Петю, Алешу и Лизоньку. Гром прогремел в последний раз. Тихая гроза только начиналась.
* * *
Дождь хлестал по стеклам дома, где Анна Владимировна три дня не отходила от постели мальчика. Его горячие пальцы цеплялись за ее руку, а глаза — те самые, шабаринские — смотрели сквозь нее.
— Мама…
Голосок звучал неестественно, будто записанный на медный диск шарманки.
Лопухин вошел без стука. Вода с его плаща стекала на паркет, образуя черные лужицы.
— Вам нужно увидеть это.
Он протянул потрепанную метрическую книгу. Анна Владимировна машинально прочла:
«Александр Васильев, незаконнорожденный, поступил в Воспитательный дом 12 сентября 1853 года. Мать — крестьянка деревни Горы, умерла родами. Отец неизвестен…»
Госпожа Шварц вздрогнула. Она хорошо помнила день, когда отнесла в Воспитательный дом своего сына. Все совпадает.
— Подлог, — выдохнула она, ощущая, как пол уходит из-под ног.
Лопухин молча снял со стола зеркало в перламутровой оправе. Ловким движением вынул заднюю панель. Оттуда посыпались крошечные бумажные пакетики с надписями:
«Дозировка опия — 3 капли в молоко»
«При повторных приступах светобоязни увеличить до 5»
«Повторять фразы „Папа придет“ и „Мама мы должны найти то, что потеряно во льдах. Прежде чем это сделает 'Кровавый полумесяц“ перед сном»
Анна Владимировна уронила пакетики. Ее взгляд упал на мальчика — сейчас его зрачки неестественно расширились, губы шептали что-то, а на тонкой шее пульсировала синеватая вена.
— Зачем? — спросила он.
Лопухин достал из портфеля миниатюрный портрет Шабарина в рамке из карельской березы.
— Они хотели, чтобы вы нашли графа. Привели его сюда.
На портрете Шабарин выглядел немного моложе. Холодные глаза, жесткий подбородок — мало общего с тем человеком, что вошел в ее жизнь два года назад в полутьме нумеров.
— Но он… он даже не знает о ребенке…
— Именно поэтому вы были идеальной приманкой.
Лопухин вдруг резко повернулся к двери. Где-то на улице раздались шаги.
Анна Владимировна подошла к окну. Во дворе, прикрываясь от дождя плащами, стояли трое. Словно чего-то ждали.
— Они ждут сигнала, — проговорил Лопухин. — Как только Шабарин войдет в дом…
Мальчик на кровати вдруг застонал. Его тело выгнулось, изо рта потекла пена. Анна Владимировна бросилась к нему, но Лопухин удержал ее:
— Не трогайте! Это реакция на…
Он не договорил. Мальчик затих. Слишком резко. Наступила гнетущая тишина. Только дождь стучал по крыше. Анна Владимировна медленно подняла руку к волосам. Вынула длинную шпильку с жемчужиной — подарок Левашова после соития, случившегося на прошлой неделе.
— Они убили его, — сказала она очень тихо.
Лопухин не успел среагировать.
Шпилька вошла ему в шею точно в яремную вену — как когда-то научил ее дядя полевой хирург. Кровь брызнула на белый воротник мундира, красиво, как карминная краска на акварели.
— Вы… тоже… кукла… — прохрипел он, зажимая рану и пятясь к двери.
Анна Владимировна подошла к зеркалу. Спокойно поправила прическу. Затем открыла ящик стола, где лежал маленький перламутровый пистолет — еще один подарок. За окном раздался свисток. Поджидающие внизу заметались.
Она бросила последний взгляд на чужого ребенка. Такую же куклу, одурманенную опиумом, как и она, и бросилась прочь из этого проклятого дома, который должен был стать ловушкой для ни в чем не повинного человека.
Дождь хлестал по граниту набережной, превращая Неву в кипящую черную массу. Анна Владимировна бежала, не чувствуя, как мокрый шелк платья прилипает к телу, как кружевные манжеты впиваются в запястья.
В правой руке она сжимала пистолет — тот самый, что Лопухин вручил ей еще в их первую встречу, со словами: «Для защиты ребенка». Теперь он должен был защитить ее от всех них.
— А ну стой! Стрелять буду! — выкрикнул кто за ее спиной и голос сорвался на визгливую ноту.
Она обернулась. Левашов, его обычно безупречный образ превратился в пародию — размалеванная, как у женщины физиономия потекла, дорогой камзол промок до нитки. За ним топтались трое жандармов, их молодые лица искажала странная смесь страха и возбуждения.
— Дорогая Анна Владимировна… — Левашов сделал шаг вперед, протягивая руку, будто к пугливой лошади. — Вы прекрасно понимаете — вам некуда бежать. Вся набережная оцеплена.
— Я знаю все, Антон Иванович, — сказала Шварц и голос звучал неожиданно ровно. — Знаю, что мальчик в том доме никогда не был моим сыном. Знаю, что ваш фальшивый профессор подмешивал ему в молоко опиум и учил чужим словам, как попугая…
Левашов замер. Даже дождь, казалось, стих на мгновение.
— Кто вам это сказал?
— Лопухин. Перед тем как я перерезала ему вену вашим подарком.
В глазах Левашова мелькнул настоящий, животный страх.
Молодой жандарм слева не выдержал напряжения. Его пистоль дрогнул, выстрел оглушительно грянул в ночи. Пуля прожужжала в сантиметре от виска Анны, оставив после себя запах сгоревшего пороха.
— Идиоты! — зашипел Левашов, но Анна уже отступила к самому краю парапета.
— Вы хотели использовать меня как приманку для Шабарина, — ее голос звучал почти задушевно. — Но забыли одну вещь — даже куклы иногда обретают душу.
Она посмотрела вниз. Черная вода пенилась, словно живое существо, жаждущее жертвы.
— Anna… — голос Левашова дрогнул. — Nous pouvons encore…
Анна рассмеялась. Смех получился искренним, каким не смеялась с тех пор, как была юной девчонкой в имении дяди.
— Adieu, mon joli bourreau.
— Ваша игра кончена, Антон Иванович.
И она выстрелила шпиону и мужеложцу прямо в лицо. Жандармы метнулись к ней, но было уже поздно. Перегнувшись через парапет, Анна Владимировна Шварц рухнула в темную воду канала.
* * *
Дождь, начавшийся накануне моего поспешного бегства со старой квартиры, не утихал. Стекла высоких окон моего нового кабинета на Английской набережной стекали ручьями, искажая вид мокрых крыш и пустынной набережной.
Внутри пахло свежей краской, пылью от нераспакованных ящиков с книгами и… напряжением. Капитан Григорий Иволгин стоял у карты мира, спиной ко мне. Стройный, в безупречном морском мундире, он изучал очертания Аляски с холодной отстраненностью хищника, оценивающего территорию.
— Ваше сиятельство, — его голос был ровным, вежливым, но без тени тепла. Он обернулся. Лицо — молодое, но
