Возвращение - Елена Александровна Катишонок

— Бегство с тонущего корабля? Твоя тётушка звонила.

Формулировка «твоя тётушка» означала крайнюю степень раздражения.

— Тебе всегда было плевать на семью. Ника малодушно пробормотала:

— Мне нужно готовиться к сочинению, Полина поможет.

Краем глаза видела в одной створке зеркала спину матери в её любимом сером костюме и затылок, в другой отражался профиль со сжатыми губами, щёки напряжённо втянуты, завиток огибает ухо. Про сочинение она умело не услышала.

— Ты разрушила семью. Почему, ты думаешь, отец ушёл? — Из-за тебя.

Ника подняла глаза — не на трельяж, а на лицо перед нею.

— Зачем ты врёшь? Я же…

— Чтобы я. Такого. Не слышала. Никогда.

Чёткие, чеканные слова — и взрыв:

— Какое ты имеешь право так со мной разговаривать?! Кто ты такая?

Руки задрожали. Физкультурная форма, тапки. Ничего не говорить, переждать. Задачник для поступающих в вузы. Ночная рубашка. Сейчас она закурит и начнёт остывать. Почему «из-за тебя», при чём тут я?.. Таблицы Брадиса. Какой «отец», он мне никакой не отец… Где справочник Выгодского? Блузку там постираю. Выгодский у Инки. Дневник; английский, химия…

Чиркнула спичка, мать затянулась, и кто-то позвонил в дверь.

Из коридора донёсся мальчишеский голос: «Здрассь-тёть-Лид, Алик выйдет?». Мать яростно хлопнула дверью. Поссорилась с Полей, не иначе.

Мать резко дёрнула к себе стул.

— Я тебя спрашиваю. Кто ты такая?

Рюкзак застёгнут. Помолчать бы, но слова выскочили автоматически:

— Твоя дочь.

— Ты — моё г.…, — хладнокровно бросила мать. — Я тебя выс…ла.

…Детям о таком не расскажешь, и в куцый файл попало одно предложение: «Я решила пожить у тёти, чтобы подготовиться к экзаменам».

Она чуть не сбила на лестнице замёрзшего брата. «Тебя Вовка искал», — и дальше бегом, словно можно было убежать от её слов. Говорят брань на вороту не виснет; однако и не забывается. Мудрые поговорки не прибавляли смирения, только злили.

Тётке не рассказала. Сунула в таз школьную блузку — и вдруг разревелась, как последняя истеричка. Слёзы падали в пышную мыльную пену, как в пористый снег капает тающая сосулька.

…Кашемир нужно стирать вручную. Что

Вероника и делала: весна в Нью-Йорке не задерживается, лето властно выталкивает её накаляя неумолимым солнцем воздух до пыльного зноя. В нежной ароматной пене сплелись рукава любимого джемпера с нелюбимым шарфом, и вспомнилась давняя боль от слов матери, сказанных в день Никиного ухода. Много воды утекло с тех пор, и постепенно растаяла мыльной пеной неприязнь к персонажу из жизни матери. Что такое «дядя Витя», кроме лысины и очков? — Статист, «шестёрка». Зачем он был ей нужен, для самоутверждения? Как лекарство от одиночества? Чего-чего, а одиночества Лидия нахлебалась досыта; спаслась в замужестве, да только замужество вон как обернулось, и остроумная, элегантная красавица снова одна, и лет уже не двадцать, а — страшно сказать! — вдвое больше. И вдвое больше детей. А на работе начальник, очередной мойдодыр, обводит её липким взглядом с головы до ног — точнее, наоборот, — с новым интересом. Что же вы спешите, Дусенька… Тревожные ночи, рваный сон, а телефон молчит хоть разорвись. Пора заняться собой, к невропатологу записаться.

Невропатологом оказался дядя Витя.

…Нежный кашемир требует особой сушки его следует аккуратно разложить на мягкой ткани, поверхность должна быть ровной. Встряхнёшь высушенную вещь, начнёшь складывать — и внезапно заметишь крохотную ровную дырочку, оставленную молью, потом вторую…

Так и твои умозаключения — чистое моделирование, а говоря попросту, вилами по воде писано. Брат не поможет — он тихо ненавидел зачастившего заботливого доктора.

20

Жорка перешёл в английскую школу, что не мешало друзьям видеться. Кроме занятий, Жорка брал — охотно и добровольно! — частные уроки того же английского: готовился поступать в МГИМО, хотя впереди было целых два года.

— Всего два года, — серьёзно поправил он.

Теперь намного реже прибегали «клиенты», как он называл обаятельных девушек. Скрылся деловой Влад — и очень кстати, потому что Жоркин отец вернулся из очередного рейса. Алик впервые увидел капитана дальнего плавания. Заранее представлял себе твёрдое мужественное лицо с обветренными скулами, суровый взгляд и непременную бородку, этакого среднеарифметического Хемингуэя. Человек, который открыл ему дверь и сразу вернулся на кухню, где увлечённо возился с джезвой, оказался симпатичным дядькой с весёлыми тёмными глазами, коротко подстриженными волосами, и только глубокий нездешний загар свидетельствовал о дальнем плавании.

— Гоша в ванной, он сейчас выйдет. Алик, да? Садись.

Он говорил на кухне глубоким звучным басом и так же, наверное, отдавал команды на капитанском мостике. Зачарованный голосом, Алик не сразу понял, кто такой «Гоша», когда в кухню вошёл Жорка с мокрыми волосами.

— Знакомься: мой папа, Андрей Богданович; он же Эндрю.

Капитан ворожил над кофе. Жорка протянул Алику банан — небывалый фрукт из небывалой заморской жизни.

— Там этих бананов ешь не хочу, — басил Эндрю, наливая кофе. — Команда смотреть на них не может, разве что поначалу.

Жорка ловко раздевал банан. Эндрю сел к столу. Сейчас рому хлопнет, подумал Алик, однако капитан опустил в чашку ломтик лимона.

— Привык, — улыбнулся, встретив удивлённый взгляд Алика. — Попробуй; но тогда сахар нужен.

Улыбался капитан точь-в-точь как Жорка. Во рту долго таяла мучнистая сладость банана. Почему матросы не хотят их есть?

Они шатались по Старому парку, крутились в порту, где Жорка практиковался в английском, болтая с моряками иностранных судов. Теперь он выучивал наизусть куски из английских текстов, тренировал память: «дипломату без этого нельзя». Он говорил о своём будущем как о чём-то решённом, занимался много и подолгу, и только захлопнув учебник, скручивал косяк.

Его энтузиазм не подстёгивал Алика, в школе он откровенно скучал. О будущем не думал, оно рисовалось неопределённым и зыбким, вроде медузы: мелькнёт и скроется в волне, сольётся с пузырями пены. Хорошо бы научиться играть на гитаре, как тот светловолосый парень в рубашке с разводами.

Влекла не только музыка, но и манера игры, движение кисти, словно стряхивающей что-то лишнее со струн. Алик зачарованно слушал непонятное: «Ob-La-Di, Ob-La-Da..». Около гитариста сидели девушки, качая в такт распущенными волосами, подпевая слова, смысл которых был тёмен даже для Жорки. Стоял октябрь, яркие листья горели на деревьях и падали на траву. Здесь Алик познакомился с Зоей. Экипировка — самострочные джинсы, бесформенная блуза на бугрящихся развитых формах и полотняная торба с кривовато вышитой буквой «Н» — указывала на принадлежность к пиплу. Девушка выглядела неуверенно. Жорка кивнул ободряюще, показал пальцами «V», улыбнулся. С того вечера толстая девчонка держалась рядом, это раздражало Алика и в то же время притягивало. Гитара разгонялась: «Ob-La-Di,