Роковая ошибка мистера Куина - Бенедикт Браун

Я поступил, как и обещал, стоял и смотрел в изогнутые окна на озеро. Над поместьем собрались тучи, под стать моему настроению, и я уже не верил, что что-то способно его исправить, но тут пришла Белла.

– Ты рано, – сказала она, стоя в дверях, как ожившая картинка.

Глава 25

На ней было бирюзовое шелковое платье, лишь на дюйм не достающее до пола. Оно расширялось внизу, но обтягивало ее сверху, и, описывая это платье, я лишний раз понимаю, как плохо разбираюсь в женской одежде. Могу сказать лишь, что, когда Белла зашла в залитую свечным светом комнату, я забыл, как дышать… на пару долгих секунд, по крайней мере.

– Знал бы я, что ты так разоденешься, тоже подобрал бы что-то поприличнее.

– Смешно, Мариус! Тебе с такими шутками надо на сцену!

Я хотел бы сказать еще что-нибудь остроумное, но снова оцепенел от ее красоты. Она была красивой. Не просто красивой. Она была Белла.

– Я решила, что тут тебе будет спокойнее, чем на семейном ужине. Уверена, мама уже и так тебя достаточно припугнула, не хочу давать возможность повторить это при слугах.

В тумане своего плохого настроения я пропустил момент, когда маленький круглый столик полностью заставили всем необходимым для ужина.

– Очень мило с твоей стороны. – Я обошел столик и отодвинул для Беллы стул, как официант в парижском кафе, куда я постоянно захаживал. Может, это было слишком театрально, но, садясь, Белла улыбнулась. Я сел напротив и снова почувствовал себя нелепым четырнадцатилетним Мариусом, который впервые заметил, какая она красивая.

– Если честно, мы редко ужинаем всей семьей. Я даже не помню, когда мы просто были все в одной комнате. Мои родители…

Я понял, что эту тему она не хотела бы развивать, поэтому пробубнил:

– Здесь гораздо приятнее, чем за огромным столом. – Белла поспешила сменить тему.

– Лавбрук ушел чуть раньше нас, – сказала она, мне осталось только промычать в ответ, но мычание скоро обернулось мурлыканием мелодии «Колени вверх, мама Браун»[15]. Не самый подходящий фон для светского ужина.

– Представляю, как тебе странно сюда возвращаться. – Она осмотрелась, словно сама увидела оранжерею впервые.

Я медлил с ответом. Меня отвлекал блеск ее глаз, цвет которых так хорошо подчеркивало платье. Я испугался, что ляпну что-то неприличное.

– Странно? Почему странно? – спросил я как дурак, ведь сам только что говорил ее матери то же самое. Что тоже странно.

– Ну, странно видеть все эти знакомые лица, места, в которых не был уже десять лет.

– Да нет, ничего странного.

– Правда?

– Да. Все совершенно привычно. Ничегошечки странного. – Я вытянул ноги, закинул одну на другую и откинулся на спинку стула. Он оказался совсем не устойчивым и упал бы назад, если б я не шлепнул ладонями по столу. Белла явно посчитала меня в тот момент клоуном ни хуже Гарольда Ллойда[16].

Белла засмеялась, спасая меня от позора, и мне тут же полегчало.

– Ты такой смешной, Мариус! Я начала это забывать.

Я наклонился, чтобы на случай, если ножки антикварного сокровища подо мной все же сломаются, меня хотя бы спас столик.

– Я никогда не понимал, почему мы помним одно, но забываем другое. У меня сохранились детские воспоминания о каких-то совершенно незначительных мелочах, а попроси меня нарисовать портрет отца, и я не буду знать, с чего начать. – На мгновение мой голос стих, а Белла не знала, что на это сказать, поэтому мне пришлось продолжить: – Например, я забыл, как ты хорошо поешь, поэтому был очень удивлен на Новый год.

Ее улыбка стала чуть ехидной.

– Тогда я должна в кое-чем признаться. В детстве у меня был ужасный голос, но за время нашей разлуки я занималась пением. – Белла покраснела и попыталась сменить тему. Она всегда ненавидела разговаривать о себе. – Это Люсинда у нас поет. Помнишь, когда нам было десять, мы ставили пьесу?

– Теперь помню. – Она потянула за какой-то рычаг, и воспоминание вывалилось на меня. – Ее Додо написала. Ты была рассказчиком. Мы с Джеймсом почему-то сражались не на жизнь, а на смерть, а Люсинда пела все песни. Это даже была не пьеса, а возможность искупаться в ее таланте.

Мы оба замолчали, не знаю, о чем думала Белла, но я думал о войне и о том, как она все изменила. Не только жизни тех, кто там погиб, или тех, кто их любил, но и жизни остальных – нас будто прервали, перебили, заморозили.

Белла, конечно же, думала о чем-то совсем другом, смотря на меня через пламя свечи и тепло улыбаясь. Ее аккуратные ладошки лежали на скатерти. Она сказала:

– Странно думать, что кто-то, кого мы знали всю жизнь, убил Джеймса.

Эта резкая смена темы была почти так же уместна, как мое внезапное мурлыкание.

– Мне кажется, – продолжила она, не хватаясь за приятный разговор, который мы только что вели, – есть два вероятных мотива убийства Джеймса. При всех прочих обстоятельствах все сводится либо к любви, либо к деньгам.

– Все всегда сводится либо к любви, либо к деньгам.

Мне выдалась возможность полюбоваться не только ее красотой и изысканным нарядом, но и работой ее феноменального интеллекта. Он впечатлял меня еще больше.

– Но к нашим друзьям эта аксиома особенно применима, не думаешь? – Я ничего не думал на этот счет, поэтому она продолжила: – Джеймс и Ричард мечтали быть столь же богатыми, как мой отец, а мы – все остальные – думали только о любви.

– А по-твоему, Джеймс и Ричард о любви не мечтали?

Она задумалась.

– Может, мечтали, но о любви в их собственном понимании. Мне всегда казалось, что для них любовь – лишь очередной признак успеха, а не сама цель.

– Ты права, пожалуй. Джеймс и Ричард всегда были крайне амбициозны, особенно до войны. Хотя мне кажется, Тилли и Люсинда не слишком далеко от них ушли. Не только мужчины мечтают править миром. Может, даже мы с Додо об этом задумывались.

– Вы – творческие личности. Это другое.

Настала моя очередь задуматься.

– Я тебя понял. Значит, у нас есть романтики, творцы и будущие миллионеры. И кто из нас, интересно, маньяк с жаждой убийств?

– Это нам предстоит выяснить.

Повисла тишина, потому что вернулся Пулман с первыми блюдами. Я почти не помню, что мы тогда ели. Скорее всего, это было что-то очень вкусное, как и вся еда, приготовленная на кухне Хёртвуд-хауса. И я почти уверен, что едой я наслаждался, но не обращал на нее внимание дольше секунды.

Мы разговаривали о преступлениях и