Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

ты хорошо понял: моя правка будет сделана по эстетическим соображениям, и другой выбранный мною материал все равно останется приемлемым, ведь собрать его стоило мне немалых эмоциональных усилий[160], так что я намерена использовать его, когда обрету душевное спокойствие, необходимое для того, чтобы написать рассказ про себя против себя. Это книга, которую я действительно хочу написать. Как тебе известно, мое общение с семьей всегда носило характер набегов дружелюбной разбойницы. Я вполне понимаю, что качество этой книги не оправдывает такого обилия отступлений в сторону причудливого – Что до моих друзей: во-первых, у меня их нет; под этим я подразумеваю, что все наши приятели всегда принимали меня как нечто само собой разумеющееся, искали возможности прикоснуться к твоему стимулу и славе, ели мои обеды и приглашали на «Фицджеральдов». Ты всегда был и навсегда останешься единственным человеком, с которым я чувствую необходимость общаться, и наша близость настолько удовлетворяла меня в умственном отношении, что не было никакой необходимости в каком-либо ином собеседнике. Презираемая теми, кто надо мной, а таких немного, состоящая на подозрении у равных, а таких еще меньше, я получала всю внешнюю подпитку для моего тусклого пыла от людей либо настолько отличных от меня, что наши отношения были подобны проживанию пьесы, либо от лелеемых мной нижестоящих, а именно: все еще [страница повреждена] и т. д. и друзей моей юности. Однако я не собиралась писать тебе трактат о дружбе, в которую не верю. Как мне кажется, достаточно трудно примирить различные грани в отдельно взятом индивидууме, чтобы вынести контекст всего человеческого общения. Когда это достигнуто, возникающее в результате ощущение гармонии и есть то, что подразумевают под доброжелательными отношениями.

Д. О., мне так жаль, что я не в состоянии тебе помочь. Я знаю, как ты расстроился из-за рассказов. Не переживай[161]. Если у нас будет меньше денег – что ж, прожить мы всегда сможем. Обещаю примириться со всем и ничего так не хочу, как чтобы ты ощущал, что способен написать все, что захочешь.

О моих рыболовных сетях: это были прекрасные паутинки, жемчужные вещички, чтобы ловить мерцание моря и медленный бриз, сплетающий водоросли и пузырьки на рассвете. Если проникал краб и перегрызал нити, если задержался осьминог и обволок слизью их изящные узелки, а множество кальмаров залили чернилами их сияние, и сельдь удобно улеглась на их переплетениях, они были тут же почти починены, а то, что я собиралась поймать, все еще расцветало в море. Остается надежда на радужный улов, который когда-нибудь достанется и мне. На что, кстати ловишь ты? Это так посрамляет мою оснастку, которую очень сомневаюсь, чтобы ты когда-нибудь видел, Высшее Существо —

Со всей любовью, твоя раздраженная

Зельда

127. Скотту

[Апрель 1932]

Подписанная рукопись, 2 стр.

[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]

Д.О., дражайший:

Я ужасно расстроена из-за того, что мы так плохо расстались.

Ты слишком много работал. Хотя я не знаю, что могло бы ослабить твое напряжение, мне бы очень хотелось быть хоть чем-то полезной. В любви и привязанности отсутствует большая практическая польза, но, возможно, тебя хоть немного утешит то, что они есть.

Дорогой – ты знаешь, что если бы я могла продать какие-нибудь из моих рассказов, я бы не написала эту книгу. Обер завален моими опусами, и кажется бесполезным донимать его дальше. Тот факт, что у меня было время все это написать, в то время как тебе пришлось отложить свою работу, объясняется обстоятельствами, над которыми я не властна, а потому и винить себя не могу. Из всех людей ты последний, кто предпочел бы, чтобы в долгие праздные часы я опустила руки. Ты не должен забывать, что токсикологическая часть моей болезни исцелена, и и я не могу больше бесконечные периоды пустоты сидеть в трансе, как было с моей экземой в Пранжене. С трехчасовым ночным сном невозможно было выполнять дома мои обязанности нормального здравомыслящего человека. Мне кажется, что несмотря на все твои обязательства, у меня не было иного выбора, нежели отправиться сюда.

Ужасно, что я не чувствую себя несчастной, но я бы не вышла отсюда раньше, если бы сидела и плакала.

Поверь мне, дорогой, я вполне понимаю, в каком напряжении и угнетении ты пребываешь. Если есть на земле хоть какой-то способ ускорить ход событий, тебе достаточно указать мне на него.

А пока, пожалуйста, постарайся быть поспокойнее. Сейчас я понимаю, что твоя жизнь мало что может предложить в качестве замены, но я желаю тебе поменьше пить – не впадай в ярость, я знаю, что ты хранишь трезвость – но тебе необходимо отдохнуть, а я не представляю себе, как этого добиться, если не использовать те несчастные мгновения, которые джин помогает разогнать и обратить в лихорадочную деятельность.

Я люблю тебя, Д. О. – много лет назад я бы совсем упала духом, если бы узнала что будет со мной – но есть Скотти и мы можем быть счастливы – а что касается денег: когда их совсем не будет, тогда и придет время отчаиваться. На самом деле у нас никогда не бывает больше, чем сейчас, просто обычно мы тратим сразу столько, что чувствуем себя чертовски богатыми, не ощущая своей постоянной и нынешней бедности. В финансовом плане мы преодолели свой шаткий путь, пока он не обратился почти магистралью – приправленной муниципальными мостами и расцвеченной окружными фонарями и прочими общественным барахлом, так что того и гляди подумаешь, что она куда-то ведет —

Когда ты чем-то встревожен, подумай, насколько ты продвинулся по уровню тревоги, с тех пор как последний раз так тревожился —

Люблю, дорогой-дорогой-дорогой

Зельда

La Paix, 1932–1933

В мае 1932 года Скотт арендовал пятнадцатикомнатный викторианский особняк под названием «La Paix» в Таусоне, штат Мэриленд, в окрестностях Балтимора. Сначала врачи разрешили Зельде бывать там по утрам и после обеда возвращаться к Фиппсу, чтобы медленный и осторожный переход от больницы к новому дому происходил под наблюдением специалистов. 26 июня она выписалась из клиники Фиппса и стала жить со Скоттом и Скотти в «La Paix», где они провели следующие полтора года. Зельда была далека от выздоровления и продолжала находиться под наблюдением докторов университета Джона Хопкинса, хотя более не находилась в клинике. Но ее гордость за роман, опубликованный в октябре, вскоре была омрачена резкими отзывами и низкими продажами. Зельда заработала всего 120 долларов 73 цента за продажи романа 1932 года, сумму, которую она получила почти год спустя.

Несмотря на лелеемую Скоттом и Зельдой надежду на восстановление семейной жизни, в последующие месяцы их отношения только ухудшились. Скотт, изможденный и обескураженный, пил все больше; вдобавок он страдал от рецидивов хронического туберкулеза, так что был вынужден лечь в больницу. Зельда ненавидела его пьянство, возмущалась и сопротивлялась его чрезмерной бдительности,