Подарок для Императора - Алиша Михайлова

у меня, прежде чем мозг успел оценить всю безрассудность этих слов.

Тишина повисла на долю секунды, густая и звонкая, как лёд перед трещиной. Затем в глазах Арриона вспыхнуло нечто стремительное и хищное. Он медленно, слишком медленно, наклонил голову, сокращая и без того ничтожное расстояние между нашими лицами.

— Канал? — он фыркнул, и в этом звуке слышалась плохо скрываемая насмешка. — Не обманывай себя, Юля. Ты ищешь не канал. Ты ищешь противника. Такого, который не сломается от твоего удара. — он наклонился так близко, что наши губы почти соприкоснулись. — Я, кажется, уже прошел предварительный отбор. И даже принял ответные меры. Помнишь?

Его слова повисли в пространстве между нашими ртами, горячие и острые. А память, проклятая, беспардонная память, в ответ на них нанесла свой удар быстрее любого апперкота.

Помнишь?

Да я всё помнила.

Жесткие пальцы, впившиеся в мои бёдра, чтобы не дать упасть. Глухой стук собственной спины о дубовую дверь. И его губы, не умоляющие, не спрашивающие. Берущие.

— Помню, — вырвалось у меня, и голос прозвучал хрипло, заряжено, будто перед выходом на ринг. — Отлично помню. Как ты, не справившись с аргументами, перешёл к грубой силе. Очень по-императорски. Прямо учебник дипломатии. — я впилась в него взглядом, собирая всю свою ярость в кулак, зажатый между нашими телами. — Повторишь попытку, и получишь не ответный поцелуй, а вывих челюсти.Понятно, ваше величество?

Глаза Арриона сузились, но в их синеве не было ни страха, ни оскорбления. Был холодный, аналитический азарт алхимика, увидевшего долгожданную реакцию.

— Вывих челюсти…,— медленно, с расстановкой повторил он, и его взгляд скользнул с моего лица на сжатый кулак, будто изучая его потенциал. — Интересная гипотеза. Одно «но». Если бы это было твоей истинной целью…, что остановило тебя вчера? — он приподнял бровь. — У тебя был идеальный момент. Идеальный рычаг. И, судя по силе твоих… дружеских шлепков, — губы его дрогнули в почти улыбке, — Более чем достаточно сил. Но ты этого не сделала. Ты ответила иначе.

Он медленно, демонстративно разжал пальцы, отпуская моё запястье. Но прежде чем я успела одернуть руку, его ладонь плавно скользнула вниз и накрыла мой сжатый кулак, прижатый к его груди. Нежно, почти по-отечески, как бы усмиряя. Этот контраст бесил пуще любого удара.

— Так может, дело не в челюсти, а в том, что тебе понравился мой… метод ведения переговоров? — прошептал Аррион, и его дыхание снова обожгло мою кожу.

Я рванулась, пытаясь вырваться, но он не удерживал. Просто позволил мне отпрыгнуть на полшага, как загнанному зверю, дав пространство, чтобы ещё отчётливее ощущалась клетка его внимания.

— Я… защищалась, — прошептала я, ненавидя дрожь в своём голосе, ненавидя себя за то, что он её услышал.

— Лжёшь, — его другой палец скользнул по линии моей челюсти к подбородку, властно заставляя поднять голову. В его глазах не осталось насмешки, только пронзительная, невыносимая ясность. — Ты не защищалась. Ты вступала в бой. На равных. И потеряла контроль в тот самый момент, когда я его взял. И только потому, что я решил остановиться, это не кончилось твоим полным поражением.

Слова били точнее любого удара. Они задевали ту самую, потайную струну, страх признать, что в какой-то миг я и правда перестала сопротивляться той дикой силе, что исходила от него. Перестала хотеть этого.

— Остановился? — моя рука под его ладонью сжалась ещё сильнее, впиваясь в ткань его рубашки. — Ты сбежал. Испугался, к чему это приведёт.

В его глазах что-то рухнуло. Маска холодного аналитика разбилась вдребезги, и сквозь щели хлынуло то самое, дикое и первобытное, что я видела... вчера, лишь мельком. Он рванулся вперёд, и в следующее мгновение моя спина с глухим стуком встретилась со стволом старого платана на краю площадки.

Воздух вырвался из лёгких. Он был повсюду.., его тело, его руки, упёртые в кору по бокам от моей головы, его взгляд, прожигающий насквозь.

— Испугался? — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости. — Я испугался за тебя. Потому что если бы я не остановился вчера, сегодня ты не смогла бы поднять руку. Не для удара. Чтобы попросить воды.

— Не надо было беспокоиться, — я попыталась вывернуться, но это было безнадёжно. — Я крепкая. Выдерживаю больше, чем ты думаешь.

— В этом я не сомневаюсь, — прошипел Аррион, и его губы оказались в сантиметре от моих. Дыхание смешалось, горячее и прерывистое. — Я сомневаюсь в себе. Потому что вчера я хотел не научить тебя уроку. Я хотел стереть. Впечатать в ту дверь так, чтобы ты забыла, как дышать без меня. И это… — он выдохнул, и в выдохе слышалось что-то вроде отвращения, — ... Это непозволительная слабость для императора.

Признание повисло между нами, тяжёлое и жгучее, как расплавленный металл. Оно обжигало сильнее любого оскорбления. И в этом обжигающем свете я вдруг увидела то, что раньше упорно отказывалась замечать.

Он показал свою слабину. Добровольно. Без прикрытия.

Это было не просто признание. Это был провал в его броне. Трещина в ледяной маске.

И вдруг, словно нокаутирующий удар, пришло осознание: мы оба проигрываем в этой игре. Он — теряя контроль над собой, я — растворяясь в собственных чувствах. И в глубине этой трещины мы неожиданно оказались равны: уязвимые, обнажённые, невыносимо близкие — ближе, чем когда‑либо прежде.

И тогда во мне что-то переключилось. Паника, стыд, ярость — всё сплавилось в одно, острое, как бритва, чувство. Не торжество. Нет. Азарт. Чистый и беспощадный. Если это битва на взаимное уничтожение, то я буду биться до конца.

— Какая жалость, — моя свободная рука медленно поднялась и вцепилась в тёмные волосы на его затылке. Я не притягивала его. Я держала. Намеренно удерживая его в той самой дистанции, которую он всегда сам контролировал. Отбирая у него это право. — А я как раз обожаю непозволительные слабости. Особенно в сильных противниках... — я позволила губам растянуться в медленной, вызывающей улыбке, чувствуя, как его тело напряглось в ответ под моими пальцами, будто пружина, готовая сорваться. — Они делают победу… слаще.

Император замер.