Дорогой Скотт, дражайшая Зельда - Зельда Фицджеральд

120. Скотту

[Начало марта 1932]

Подписанная рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху слева

[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]

Дражайший Д. О. —

Сожалею, что я такая клуша-домохозяйка насчет денег. Я не сообразила, что такие вещи, как стирка и тому подобное оплачиваются наличными и не подлежат компенсации, а я, как обычно, без гроша в кармане и близка к тому, чтобы провести три главы Диккенса в мысленной долговой яме. Поскольку ты этого не понял, то, наверное, думаешь, будто я транжирю в «Марконис» или рвусь на парад младенцев в Атлантик-сити.

Когда ты приедешь в Балтимор? Здесь есть ночной клуб и несколько хороших шоу. У меня последнее время проявилась безумная тяга к безделушкам и прочим безвкусным прибамбасам – мысленно ощущаю себя кем-то вроде бывшей жены Бриллиантового Джима Брейди. Я втайне оказалась ужасно подавлена в галантерейном ряду – словно оказалась в Монтгомери.

Дорогой – я так без тебя скучаю. Здесь, впрочем, очень интересно. То и дело кто-нибудь открывает дверь, и я говорю

«И что же ты видишь, сестра моя?» – а они отвечают: «Ничего, кроме пыли на этих холмах», – и я возвращаюсь к сожалениям о том, что так и не украла золотой ключик, и жду возвращения Синей Бороды.

Я горжусь своим романом, но с трудом сдерживаюсь, чтобы дописать его. Он тебе понравится – это, бесспорно, школа Фицджеральда, хотя и более исступленный, нежели твои. Возможно, даже слишком. Не сумев придумать способ, как избежать повторяющегося «сказал», я акцентирую внимание на этом повторе а-ля Эрнест, к великому моему сожалению. Он очень решительный писатель, но и я умру за рабочим столом.

Я отправила почтой Золя – обнаружила, что он слишком уж помогает мне лелеять собственные психологические расстройства. Эсхил непогрешим, и читать его – словно барахтаться в пышном и золотом свитке прозы, который заставит вас писать, даже если вы не знаете ничего, кроме сирийского алфавита. Дни хрипят этим скрипучим мартом, словно последние мгновения умирающего романиста. Иногда я ощущаю себя титаном, а иногда – трехмесячным уродом – Но я всегда люблю тебя, невзирая на то, что ты бесконечно превосходишь меня, и прощаю твои многочисленные великие заслуги —

Дорогой – я не хочу держать у себя Мадемуазель. Очень раздражает находиться в столь близкой связи с человеком, с которым, по моим ощущениям, невозможно сотрудничать, разве что уступать во избежание проблем. Скотти ее не любит, так что здесь сожалеть не о чем. Все это очень печально, но я сделала все возможное, и уверена, что она не почувствует, будто поездка ничего ей не дала. Так раздражает, когда в твоем собственном доме находится человек, глубоко тебе неприятный. На востоке, должно быть, полным-полно безработных француженок. Мадемуазель, в сущности, чрезвычайно догматична и нетерпима, и обе мы, Скотти и я, с отвращением прилагаем постоянные усилия, чтобы как-то с ней ужиться.

Будь проклята Серез[144] за то, что оставила нас! Я все больше + больше осознаю ее совершенства. Я больше не в состоянии жить с людьми моложе тридцати – в гармонии. Им слишком многому предстоит научиться на опыте, который у меня уже есть, и мне не хочется, чтобы мне напоминали об этом или объяснять это другим – Chaque-un a son gout! [У каждого свой вкус! – фр.]

Люблю, люблю, люблю – Зельда

121. Скотту

[Начало марта 1932]

Подписанная рукопись, 2 стр.,

[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]

Дражайший:

Кажется, мои письма звучат сухо и сдержанно, потому что нет никаких внешних событий, которыми можно было бы их украсить. Уверяю тебя, это вовсе не выжимки из моей скудной записной книжки. Сочинительство мое шло настолько успешно, что не оставалось времени, чтобы сделать свои обычные наблюдения о нашем социальном состоянии. Это забавная книга, и я тебе вышлю ее в понедельник. Я послала копию прямо Максу, но не сомневаюсь, что Scribner’s откажет. Издательство Кнопфа представляется мне подходящим местом, поскольку значимость книги соразмерна с «Негритянским раем»[145] и многим другим в их списке. У меня есть кое-какие симпатичные психологические вещицы, которые придется отложить на будущее, когда обстоятельства будут поспокойнее и я почувствую себя более себялюбиво, поскольку намерена обрушиться на весь ворох наших представлений. Сейчас я вряд ли способна довести себя до необходимого неистовства, чтобы ринуться в атаку на первобытную, глубоко укоренившуюся гипократию нашего рода. Но я просто обязана сказать несколько слов о низости и красоте человеческой.

Дорогой, мне жаль, что деньги уходят так быстро. На этой неделе случилась постоянная волна – надеюсь, на следующей Господь швырнет мне со своих плюшевых небес немного старого, изъеденного молью покоя, не подошедшего ни одному из его клиентов, и я перестану винить себя достаточно надолго, чтобы ничего не покупать, ничего не желать и достичь бесконечного ничего. Я закончила напыщенное шипение рассказа об Ауэрбаках, и пошлю его Оберу с инструкцией попробовать Physical Culture в разделе гимнастики в прозе[146].

Мне очень жаль, что Монтгомери так скучен: так было всегда, но папино присутствие, казалось, поддерживало его, создавая некое подобия конца более благородных времен. Теперь же мы видим очень неуверенные и простодушные рывки в желании ухватиться за суматоху, варящуюся в котлах побольше. Я целиком за первозданность, и отказ от нее всегда вызывает стенания большинства. Однако именно сейчас все мои общественные переживания связаны со школой Бёрн-Джонса[147]: весьма сладострастной и символической; смутные чувственные фигуры, парящие в призрачном тумане и играющие на арфе. Или же это карикатуры, касающиеся таких легенд, как «Болоньи», иначе называемые «что за черт».

Дражайший, я люблю тебя – и это не мертвый Нарцисс, а просто одна из тех безделушек: возможно, бутоньерка из лавки фокусов на Итальянском бульваре, которая брызжет водой в глаза, когда пытаешься ее понюхать —

Как бы то ни было, Малышка полна решимости утвердиться в неоспоримых преимуществах нашей сомнительной организационной политики и не знает, что делать дальше, поскольку Обер не желает избавляться от моих жемчужин, иные из которых не хуже, чем у мистера Фолкнера – рассказ об убийстве, к примеру. Я довольно скоро намерена выставить их на продажу по объявлениям в газетах —

Твоя жена, иначе известная как лживая, нищенствующая, маниакальная

Мадам X —

Пожалуйста, позволь мне попросить кого-нибудь о работе в какой-нибудь газете —

122. Скотту

[возможно, 9 марта 1932]

Подписанная рукопись, 4 стр.,

на бумаге с вытисненным «Зельда» наверху слева

[Клиника Фиппса, Балтимор, Мэриленд]

Дражайший:

Книги о балете никому не интересны. Закончив свой роман, я тут же приступлю к рассказу о баварских крестьянах, который хотела написать. Если Рейнолдс[148] не может продать ничего из томов вздора, выходящего из-под моего пера, почему бы ему не сообщить об этом? Очень удручает продолжать писать для себя одной. Я уже знаю, что думаю по этому поводу. А SScribner’s хотя бы послал чек за «Пару психов»?[149]

Я снова ходила на «Безумства»: эта румба с девушками, облаченными