Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

рядами узкому коридору. Первые несколько мест уже оказались заняты улегшимися на них людьми. Они по-прежнему оставались пока скованными попарно. Заключенные лежали тихо, откровенно пораженные тем, что с ними происходило. Моряк распорядился, чтобы Пег и Кора укладывались рядом с Маком и Барни. Они разместились плотно, как ножи и вилки в ящике кухонного стола. Но как только приняли более или менее удобные позы, матрос силой принудил их прижаться еще ближе друг к другу, и их тела теперь соприкасались. Пег еще могла сидеть, но никому из более взрослых ее товарищей по несчастью это не удавалось — не хватало пространства для голов. Самое большее, что удавалось Маку, это слегка приподниматься на локтях.

В самом конце рядов полок Мак разглядел крупный глиняный горшок примерно в два фута высотой конической формы с широким и плоским дном и верхним ободом около девяти дюймов в поперечнике. Всего в трюме стояли три таких горшка, заменявших туалеты. Больше ни одного предмета меблировки не наблюдалось.

— Долго ли нам плыть до Виргинии? — спросила Пег.

— Если повезет, недель семь, — ответил он.

* * *

Лиззи проследила, как один из ее сундуков внесли в просторную каюту на корме «Бутона розы». Им с Джеем отвели помещение, обычно предназначавшееся для судовладельца, где имелась не только спальня, но и гостиная, а места оказалось значительно больше, чем она могла надеяться. Ей все твердили об ужасах трансатлантического плавания, но она преисполнилась решимости обустроить его с максимальным комфортом и постараться получить удовольствие хотя бы от новизны впечатлений.

Стремиться видеть во всем только лучшую сторону стало отныне ее жизненной философией. Разумеется, Лиззи не могла забыть о предательстве Джея. Она все еще стискивала кулачки и закусывала губу каждый раз, когда вспоминала лживые и пустые обещания, данные им в день свадьбы. Но неизменно сразу же отгоняла от себя печальные мысли.

А ведь всего несколько недель назад Лиззи была бы в восторге от этого путешествия. Побывать в Америке стало для нее одной из важнейших целей, и отчасти именно поэтому она так охотно вышла замуж за Джея. Она воображала себе совершенно иной образ жизни в колониях, более свободный и раскованный, почти все время на свежем воздухе, никаких тебе нижних юбок или письменных приглашений на званые вечера. Там, предполагала она, женщине будет дозволено порой оставлять грязь под ногтями и разговаривать по-мужски прямо, выкладывая все, что у тебя на уме. Однако мечта заметно поблекла, когда она узнала о сделке, заключенной Джеем. «Нам лучше будет теперь назвать плантацию «Двадцать могил»», — мрачно думала она.

Лиззи предпринимала попытки делать вид, что Джей по-прежнему мил и дорог ей, но тело выдавало истину. Стоило ему прикоснуться к ней вечером в постели, она уже не откликалась на ласку мгновенно, как прежде. Она целовала и гладила мужа, но его пальцы не способны были заставить ее трепетать всей кожей, а язык, проникавший ей в рот, не доставал больше чуть ли не до самой глубины души, доставляя наслаждение, граничившее с самозабвением. Минули времена, когда при одном только взгляде на него она чувствовала увлажнение между ног, и ей приходилось смазывать себя внутри специальным холодным кремом, прежде чем лечь рядом с Джеем в постель. В противном случае секс стал приносить ей болезненные ощущения. Он всегда стонал и задыхался от удовольствия, когда кончал и изливал в нее свое семя, но у нее ничего даже близкого к столь острому оргазму не случалось. Она оставалась совершенно неудовлетворенной. А потому позже, как только он начинал храпеть во сне, она довершала акт пальцами, и в такие моменты ее воображение рисовало ей самые странные образы: дерущихся на ринге мужчин или проституток с обнаженными грудями.

Отныне Лиззи больше и чаще всего предавалась размышлениям о ребенке. Беременность заставила ее не считать все свои жизненные разочарования настолько уж важными. Она станет любить свое дитя безгранично. Воспитание превратится для нее в главное дело, в настоящую работу, которой стоит посвящать все время. И сына или дочь она вырастит в Виргинии.

Когда она снимала шляпку, в дверь каюты постучали. Худощавый мужчина в синем плаще и в треуголке с поклоном вошел.

— Позвольте представиться. Я — Сайлас Боун, старший помощник капитана. Всегда к вашим услугам, мистер и миссис Джеймиссон, — сказал он.

— Добрый день, Боун, — сдержанно отозвался Джей, принимая исполненную достоинства позу сына владельца корабля.

— Капитан передает вам обоим свои приветствия и наилучшие пожелания, — снова поклонился Боун. Они уже встретились с капитаном Парриджем, суровым и несколько нелюдимым уроженцем Рочестера в графстве Кент. — Мы отправимся в плавание с наступлением высокого прилива, — продолжал Боун, одарив Лиззи покровительственной улыбкой. — Однако первый день или два проведем еще в устье Темзы, и потому леди может пока не опасаться волнения на море.

— Моих лошадей взяли на борт? — спросил Джей.

— Так точно, сэр.

— Давайте взглянем, как их разместили.

— Конечно. Но, вероятно, миссис Джеймиссон захочет остаться в каюте, чтобы полностью распаковать багаж?

— Нет, я пойду с вами, — сказала Лиззи. — Мне бы хотелось осмотреть судно.

Боун кивнул, но счел нужным заметить:

— Во время путешествия вы сами поймете, что вам будет лучше почти все время находиться в каюте, миссис Джей. Моряки народ грубоватый, но часто погода даже хуже самых отъявленных мужланов.

Лиззи хмыкнула.

— Я вовсе не собираюсь провести все следующие семь недель, закупорившись в этих комнатах, — резко возразила она. — Ведите же нас, мистер Боун.

— Слушаюсь, миссис Джеймиссон.

Они покинули каюту и прошли вдоль палубы до открытого люка. Старпом сбежал вниз по ступеням с проворством и легкостью обезьяны. Джей следовал за ним, Лиззи замыкала шествие. Они спустились на вторую из нижних палуб. Пространство рядом с лестницей достаточно ярко освещалось лучами солнца из люка наверху, и к тому же здесь горела подвешенная к крюку лампа.

Любимых скакунов Джея: двух серых меринов и подарок ко дню