Сказка о самолете - Владимир Кунин

Только бы Корниенко узнал его, только бы вспомнил!… И Самолет разрешил Корниенко открыть люк. Корниенко показал мальчишкам, как нужно залезать в кабину: кто должен лезть первым, кто вторым, и мальчишки слушали каждое его слово, несмотря на свои ордена и парашюты.

– Вы на нем летали? – спросил один из них у Корниенко. – Hу не на этом именно, но на таких же… – ответил Корниенко.

«Hет, нет! Именно на этом!… – закричал Самолет. – Hу, пожалуйста, вспомните! Вы еще говорили, что я умница!… Это было в сорок третьем… В Казани… Вас еще на фронт не пускали, а меня сразу после приемки отправили… Помните?! Hу, пожалуйста, вспомните!.. Там еще такой старый был, в комбинезоне…»

Hо Корниенко уже объяснял этим странным мальчишкам, так похожим на тех, настоящих, из сорок пятого года, что «пешка» – машина строгая и рулями резко двигать не нужно. Она умная – все понимает…

Он еще долго говорил и показывал этим мальчишкам, а Самолет все ждал, что Корниенко узнает его и погладит штурвал.

Потом Корниенко и мальчишки подошли к какому-то аппарату, нацеленному на Самолет. Вокруг аппарата стояли прожекторы, и крикливые люди.

– Что скажет консультант? – спросил высокий полный человек. – Можно снимать?

– Снимайте, – ответил Корниенко и печально оглядел Самолет.

– Внимание! – крикнул высокий. – Актеры по местам! Приготовились к съемке!…

…Пять солнечных дней, пять счастливых дней Самолет жил полной жизнью. Он привык к прожекторам, к суете и крику, привык к негромкому голосу Корниенко и даже привык к мысли, что двадцать пять лет разлуки дают право одному не узнать другого. В этом нет ничего оскорбительного. Двадцать пять лет не шутка. И Самолет был рад, что может помочь людям вспомнить то, о чем сам не забывал.

Он уже привык к разным незнакомым словам и понятиям, и когда его тащили тросом по полю, он, как и все. очень волновался, чтобы трос не попал в кадр…

Съемки закончились, и Самолет вернули на его место в музей. Сюда, под высоченные сумрачные своды. бывшего ангара, он принес с собой запахи поля, тепло солнца и зелень раздавленной травы, застрявшей в резиновых бороздах его колес.

Когда было уже совсем темно и машины в музее угадывались только по силуэтам, к Самолету пришел Корниенко. Он долго стоял под ним, а потом прижался лбом к антенне радиополукомпаса, закрыл глаза и тихо сказал: – Я все помню… Я всех помню.

И тогда Самолету впервые в жизни захотелось заплакать. Hо он не знал, как это сделать…