Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Она могла только догадываться о том, какие чувства испытывал Жан-Пьер. Злость? Раздражение? Разочарование? Но ей самой трудно было даже представить себе кого-то, способного расстроиться из-за спасения множества людей от смерти. Она снова мельком взглянула на него, но его лицо стало совершенно непроницаемой маской. Жаль, мне не дано узнать, что творится у тебя на душе и в уме, подумала Джейн.
Их пациенты в течение буквально одной минуты разбежались. Все устремились вниз, в кишлак, чтобы приветствовать возвращение каравана.
— Не спуститься ли и нам тоже? — спросила Джейн.
— Ты иди, — ответил Жан-Пьер, — а я закончу свои дела здесь и последую за тобой.
— Хорошо, — сказала Джейн.
Как она догадывалась, ему требовалось некоторое время, чтобы полностью овладеть собой и легче было потом притвориться, как он обрадован благополучному возвращению каравана, когда встретится с его командой.
Она взяла на руки Шанталь и ступила на крутую тропинку, ведшую к кишлаку. Даже через подошвы сандалий она ощущала, как раскалились камни скалы.
Она так еще и не решилась на откровенный разговор и прямую конфронтацию с Жан-Пьером. Но это не могло продолжаться бесконечно. Рано или поздно он узнает, что Мохаммед отправил гонца, чтобы изменить заранее намеченный маршрут каравана. Разумеется, он поинтересуется потом у Мохаммеда, почему он так поступил, а Мохаммед расскажет ему о «видении» Джейн. Вот только Жан-Пьер прекрасно знал, что Джейн сама не верила ни в какие видения…
Чего я боюсь? — спрашивала она себя. Не я виновна, а он сам. И все же чувствую, словно его секрета я тоже почему-то должна стыдиться. Мне следовало выложить ему правду сразу, тем вечером, когда мы отправились на прогулку на вершину прибрежной скалы. Сохранив секрет надолго, я сама стала участницей обмана. Возможно, причина в этом. Или же она заключается в том особенном выражении, какое порой приобретали его глаза…
Решимость вернуться домой не покинула ее, но ей не удавалось придумать доводов, чтобы убедить Жан-Пьера уехать тоже. Она изобретала десятки самых причудливых планов: от присылки ложного сообщения, что его мать находится при смерти, до отравления его порции простокваши каким-то веществом, от которого у него появятся симптомы заболевания, требующего для излечения немедленного возвращения в Европу. Но, конечно, самая простая, хотя и требовавшая смелости идея состояла в угрозе рассказать Мохаммеду о шпионской деятельности Жан-Пьера. Но она никогда не пойдет на это, сознавала Джейн, поскольку разоблачить его означало обречь на неминуемую расправу. Но, быть может, Жан-Пьер поверит в ее способность привести угрозу в исполнение? Нет. Скорее всего, не поверит. Только совершенно бесчувственный, грубый и сам не ведающий жалости человек мог всерьез считать ее готовой фактически убить собственного мужа, а будь Жан-Пьер действительно столь грубым, безжалостным и бессердечным, он, пожалуй, мог сам убить Джейн.
Она ощутила озноб, несмотря на жару. Все эти мысли об убийствах абсурдны. Если пара умеет так наслаждаться телами друг друга, как мы, размышляла Джейн, ни он, ни она не опустятся до подобной немыслимой жестокости.
Приблизившись к кишлаку, она услышала пальбу из ружей в воздух — род салюта, какой афганцы устраивали всякий раз, когда что-то праздновали. Она направилась к мечети — все обычно происходило именно там. Караван вошел прямиком во двор.
Мужчины, их лошади, привезенный груз находились в окружении улыбающихся женщин и восторженно орущих детей. Джейн встала с краю образовавшейся толпы и наблюдала за всем этим. Оно того стоило, подумала она. Стоило переживать и бояться, стоило любыми, пусть самыми недостойными методами манипулировать Мохаммедом, чтобы сейчас присутствовать при этой сцене, видеть счастливое воссоединение живых и невредимых мужчин со своими женами, матерями, сыновьями и дочками.
А затем произошло нечто, ставшее, возможно, величайшим потрясением в ее жизни. В толпе среди круглых шапочек и тюрбанов мелькнула непокрытая голова с курчавой белобрысой шевелюрой. Сначала она не узнала эти кудри, хотя они выглядели настолько знакомыми, что у нее зашлось сердце. А потом мужчина отделился от общей группы, и она отчетливо разглядела спрятанное теперь под густой светлой бородой лицо Эллиса Талера.
Джейн внезапно почувствовала слабость в коленях. Эллис? Здесь? Но это же невозможно!
Он подошел прямо к ней. На нем была широкая, вечно похожая на чуть великоватую пижаму из хлопка, одежда афганца, и даже грязноватое походное одеяло на их манер он перекинул через плечо. Та небольшая часть лица, которая оставалась видна над бородой, покрылась глубоким загаром, а потому его небесно-голубые глаза выглядели даже более поразительно красивыми, чем когда-то, выделяясь как васильки посреди поля спелой пшеницы.
Джейн словно громом поразило.
Эллис стоял перед ней, а потом очень серьезно сказал:
— Ну здравствуй, Джейн.
И она поняла, что в ней не осталось больше ненависти к нему. Еще всего лишь месяц назад она бы вновь прокляла его за ложь и предательство ее друзей, но сейчас вся злость улетучилась. Она больше никогда не станет симпатизировать ему, но была способна терпимо отнестись к его появлению. Кроме того, до чего же приятно оказалось услышать английскую речь после более чем годичного перерыва!
— Эллис? — чуть слышно произнесла она. — Что ты здесь делаешь, черт побери?
— То же самое, что и вы, — ответил он.
О чем это он? О шпионаже? Нет, Эллис понятия не имел, кем был в действительности Жан-Пьер.
Заметив ошеломление в выражении лица Джейн, Эллис добавил:
— Я имею в виду, что тоже прибыл сюда на
