Рассказы 21. Иная свобода - Владимир Румянцев
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Мама с папой врываются в последний момент, запыхавшиеся, с тающим в волосах снегом. Бабушка что-то выговаривает маме, тычет пальцем в часы. Через десять минут начнется. Но ведь десять минут – это очень, очень много, можно все на свете переделать.
Мы все успели и сейчас все вместе стоим вокруг стола: я, бабушка с дедушкой, папа и взъерошенная мама, ладошками касаемся Светошарика. На экране красивая тетя рассказывает, что делать и о чем думать. Но, кажется, слушаю ее только я, и еще бабушка – она смотрит и кивает, часто-часто, хотя слова давно наизусть выучила, они каждый год одни и те же.
Сейчас наши желания через ладошки перейдут к Светошарику, а тот уже передаст их большому и мудрому Светошару.
– Теперь закройте глаза и принесите Светошару свое желание. Проговорите его шепотом или про себя и повторяйте, пока бьют часы над Куполом. Повторяйте и представляйте – как выглядит ваше желание, какое оно, если прикоснуться к нему рукой, какой оно издает звук, как оно пахнет, какой у него вкус. И пусть не сразу, но оно обязательно сбудется…
Я зажмуриваюсь так, что даже немножко больно, и шепчу, шепчу, повторяю:
– Пусть у меня будет сердце, пусть у меня будет самое большое сердце.
Потому что когда я огорчаю маму, она все время говорит: «Ада! Сердца у тебя нет!». И у нее ползут вниз уголки губ, и лицо становится таким усталым и грустным, что я сама начинаю реветь.
Я спрашивала у бабушки: правда ли у меня нет сердца? А бабушка сказала, что оно у меня есть, но очень маленькое, потому что я маленькая, и когда я вырасту, сердце мое станет большим.
Все это я выложила маме, но та поджала губы и сказала, что очень многие люди выросли, а сердце у них так и осталось крохотным и сухим.
И вот я стою перед Светошариком и прошу у него сердце, самое большое в мире. Я хорошо его представила, оно красное и обжигает, потому что в нем бьется горячая кровь.
Сделай, Светошарик, сделай, пожалуйста!
– А теперь, – говорит тетя на экране, – мы все должны представить самое лучшее, самое светлое и радостное будущее для всех, всех, всех. Снова закройте глаза и представьте самое лучшее, самое заветное…
Я глаз и не открывала, мне тепло и хорошо. В моих мечтах все белое, летают конфетти и разноцветные звездочки, котята с крылышками смеются и говорят со мной голосом тети с экрана…
Утром я проснулась раньше всех, кроме бабушки. Мы тихонько одеваемся, спускаемся по скрипучим деревянным ступеням, распахиваем дверь на улицу, где все белое-белое, и небо, и снег. В автолете все места свободны, и я все время смотрю в окно, на заснеженные крыши и почти пустынные улицы. Первое утро нового года – все еще спят.
Но у Стены много людей. Они радуются, смеются, поздравляют друг друга с Новым годом. Высоченная стеклянная Стена в разноцветных отпечатках ладоней. Я тащу бабушку за собой, хочу найти свои отпечатки на стекле. Бабушка смеется: «Как же их отыщешь? Тут их миллионы!». А я улыбаюсь, наклоняю голову и хитро на нее смотрю: «Мои ладошки должны быть красными, потому что я загадала про сердце». После мы долго стоим и машем Куполу, возвышающемуся над Стеной, и Светошару, живущему в нем…
Я открыла глаза и вернулась обратно, на Вокзал, к холодной лавке и фонарю, к моим товарищам по катастрофе, к беде, что уже случилась, к беде, которую не исправить.
– Я видела сон про Новый год. Про то, как я загадывала желания. Так странно, что больше никогда не смогу…
– Через полчаса как раз настанет Новый год, – перебил Сухожила. – А вы, барышня Ада, сентиментальны. И что бы вы сейчас пожелали, если бы могли? Вернуться в Город с десятью тысячами баллов?
Я закивала, просто на рефлексе, а потом задумалась.
– Я бы, конечно, хотела. Только… не так. Ведь тогда мне придется снова подстраиваться под всех, мальчиков своих на свалку отнести, иначе через полгода я снова буду здесь сидеть…
– Я, барышня, знать не знаю, что у тебя за мальчики, и знать не хочу. Но если вы прямо сейчас не знаете, чего хотите, то лучше прямо сейчас узнайте. Потому что…
Сухожила не закончил фразу. Он подошел к куче своих сумок и стал открывать их, одну за другой.
– Потому что сейчас мы будем загадывать новогоднее желание, – закончил он, вынимая на свет… Светошарик, уменьшенную копию настоящего Светошара. Точно такой же, как в детстве, у бабушки, – с деревянным основанием и кованой оплеткой, делящей его на пять секторов. Такой шар рассчитан на пять человек. На современных такого деления нет, и количество загадывающих желание не ограничено. Но, надо признать, нет в новых шарах того изящества…
– Но ведь их отбирают, когда обнуляешься, – выдохнула я, – и мой сразу опломбировали и увезли… Вломились в полшестого утра…
– А я спрятал так, что не найти.
– Светошарик нельзя спрятать, – подал голос Гек, – он всегда связан со Светошаром, всегда известно, где он!
– А я его разобрал, перепаял и собрал заново. Теперь его никто не найдёт. Когда пришли у меня его забирать, сказал, что выбросил. Как они на меня смотрели! Но поверили. Пальцами у висков крутили – дед совсем рехнулся, и как до сих пор очки сохранял? Ушли, охрану в подъезде оставили, чтобы я не сбежал. А я шарик вытащил и в сумку на дно упрятал. Поклажу обнулившихся не осматривают, вроде как незачем, а зря, зря…
– Ну и зачем все эти сложности? – вздохнула я. – Для нас, тех, кто «вне времени», Светошарик бесполезен. У нас и чипы выключились. Если только на память его оставить.
– Барышня-красавица, – дед произнес это так ядовито и глумливо, что мне захотелось запустить в него кружкой, – это трудно, но попробуйте иногда и подумать, может, понравится. Я ничего просто так не делаю. Три года возиться с этой дрянной
