Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

открыла маленький ротик. Как только она поймала его губами, сразу впилась. Джейн удивленно поняла, что это может вызывать почти сексуальное наслаждение. На мгновение это смутило и даже шокировало ее, а потом она подумала: какого черта я должна стыдиться?

Потом ощутила новое движение внутри своего живота. Она подчинилась мгновенно возникшему желанию напрячься, натужиться и почувствовала, как наружу вышла плацента, скользкий послед. Рабия тут же бережно завернула его в кусок ткани.

Младенец прекратил сосать грудь и, как показалось, уснул.

Захара подала Джейн чашку с водой. Она выпила ее залпом. Вкус был восхитительный. Она попросила еще воды.

У нее болело все тело, навалилась тяжелая усталость, но при этом она впала в блаженно счастливое состояние. Она посмотрела вниз на крошечную девочку, мирно спавшую у нее на груди, и почувствовала, что готова тоже уснуть.

— Надо запеленать младенца, — сказала Рабия.

Джейн подняла ребенка — он оказался легким, как кукла, — и передала его старухе.

— Шанталь, — сказала она, когда Рабия брала его. — Мы назовем ее Шанталь.

И лишь затем закрыла глаза.

Глава 5

Эллис Талер совершил короткий перелет лайнером компании «Истерн эйрлайнз» из Вашингтона в Нью-Йорк. Из аэропорта Ла-Гуардия на такси добрался до отеля «Плаза». Эллис вошел внутрь гостиницы. В вестибюле свернул налево и воспользовался одним из лифтов со стороны 58-й улицы. Вместе с ним в кабину вошли мужчина в деловом костюме и женщина с пакетами из магазина «Сакс». Мужчина поднялся до седьмого этажа, Эллис — до восьмого, а женщина продолжила подъем выше. Эллис прошел затем обширным и сводчатым коридором отеля в полном одиночестве, оказался у лифтов со стороны 59-й улицы, спустился на первый этаж и вышел из «Плазы» через боковую дверь, выходившую как раз на 59-ю улицу.

Убедившись, что за ним никто не следит, он поймал такси на южном углу Центрального парка, доехал до Пенн-стейшн и сел в поезд, направлявшийся в Доугластон в Квинсе.

Строфа из «Колыбельной» Одена[318] то и дело крутилась у него в голове на всем пути туда:

Время и страстей пожар Беспощадно уничтожат красоту Детей прекрасных, а могила довершит Бренность жизней эфемерных[319].

Прошло более года с тех пор, как он сам выдавал себя за подающего надежды поэта в Париже, но вкуса к стихам не потерял.

При этом он все же непрерывно продолжал проверять, нет ли за ним «хвоста», поскольку совершал миссию, о которой его враги не должны были узнать ни в коем случае. Он вышел из вагона во Флашинге и дождался на платформе прибытия следующего поезда. Рядом не оказалось больше никого.

Все эти тщательные меры предосторожности позволили ему очутиться в Доугластоне только к пяти часам. От вокзала он быстро прошагал примерно с полчаса, мысленно прикидывая обстоятельства предстоявшей встречи, слова, которые он использует в разговоре, и разнообразные ожидаемые варианты ответной реакции на них.

Он добрался до улочки в пригороде, откуда открывался вид на пролив Лонг-Айленд, и остановился у небольшого опрятного дома с псевдотюдоровским фронтоном и с витражом, заменявшим стекло в окне одной из стен. На подъездной дорожке стоял малолитражный японский автомобиль. Когда он поднимался к крыльцу, входную дверь открыла светловолосая девочка лет тринадцати.

— Привет, Петал, — сказал Эллис.

— Привет, папочка, — отозвалась она.

Он склонился, чтобы поцеловать ее, ощущая, как всегда при этом, смесь гордости и чувства вины.

Потом оглядел ее сверху вниз. Под футболкой с портретом Майкла Джексона она носила лифчик. Он не сомневался, что бюстгальтер был совершенно новый. Она уже превращается в молодую женщину, подумал он. Будь я трижды неладен!

— Не хочешь ли зайти ненадолго? — вежливо спросила она.

— Конечно.

И последовал за ней внутрь дома. При взгляде на нее сзади женские черты в ней проступали еще более отчетливо. Он вспомнил о своей первой подружке. Ей исполнилось пятнадцать, то есть немногим больше, чем сейчас Петал… Нет, погоди-ка, подумал он: она была моложе. Всего двенадцати лет от роду. Господи, убереги мою дочь от пятнадцатилетних парней!

Они прошли в тесную, но уютную гостиную.

— Присаживайся, пожалуйста, — пригласила она.

Эллис сел.

— Могу я тебе предложить что-нибудь?

— Расслабься, — сказал ей Эллис. — Тебе нет нужды проявлять чрезмерную вежливость со мной. Я ведь твой папа.

Она выглядела растерянной и неуверенной в себе, словно ее упрекали за то, что она не воспринимала как нечто неправильное. Спустя секунду сказала:

— Мне нужно только расчесать волосы. А потом мы можем идти. Извини за задержку.

— Не стоит извинений, — успокоил ее Эллис.

Она вышла из комнаты. Ее излишняя обходительность расстроила Эллиса. Подобное отношение служило ясным признаком, что он по-прежнему оставался для нее чужим. Ему так пока и не удалось стать полноправным членом ее семьи.

После возвращения из Парижа Эллис виделся с ней по крайней мере раз в месяц на протяжении всего года. Иногда они проводили вместе целый день, но чаще он просто водил ее ужинать, что намеревался повторить и сегодня. Чтобы побыть с ней всего лишь час, ему приходилось совершать пятичасовое путешествие с соблюдением мер крайней предосторожности, но она, разумеется, ни о чем не знала. Он ставил перед собой самую скромную задачу: без какой-либо шумихи и драматических сцен занять небольшое, но постоянное место в жизни своей дочери.