Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

— Ты это серьезно?

— Конечно. — Теперь удивилась она, поняв, что он, кажется, и не думал об этом. — Что же еще нам делать?

— Ты хочешь стать моей женой?

— Да! А разве ты не хочешь жениться на мне?

— Разумеется, — прошептал он чуть слышно. — Только этого я и хочу.

Она села, по-прежнему держа ноги раздвинутыми по обе стороны его лица, и провела ладонью по голове Максима.

— Тогда так мы и поступим.

— Ты никогда мне не рассказывала, как тебе удается вырваться из дома, чтобы приходить ко мне, — заметил он.

— Это совершенно неинтересно, — сказала она. — Приходится много лгать. Я подкупаю прислугу, и, конечно, в этом есть определенный риск. Вот сегодня, например, прием в посольстве назначен на половину седьмого. Я выехала из дома в шесть, а там появлюсь только в четверть восьмого. Экипаж дожидается в парке. Кучер думает, что я со служанкой отправилась на прогулку. Та сейчас дежурит около дома, мечтая, как потратить десять рублей, полученные от меня за молчание.

— Уже без десяти семь, — сказал Максим.

— О мой Бог! Тогда скорее сделай это еще раз языком, и мне пора бежать…

В ту ночь, когда к нему в комнату ворвались люди с фонарями, Максим спал и ему снился отец Лидии, которого он никогда не встречал. Он мгновенно проснулся и выскочил из постели. Поначалу он решил, что это приятели из университета решили разыграть его. Но затем один из мужчин ударил его сначала по лицу, а потом ногой в живот, и он понял, что имеет дело с тайной полицией.

Первое, что пришло в голову: они решили арестовать его из-за Лидии, и он испугался больше за нее, чем за себя. «Неужели ее связь со мной обнаружится и навлечет на нее позор в свете? Вдруг ее отец настолько безумен, что заставит дочь дать показания на своего любовника в суде?»

Он наблюдал, как полицейские смахивают его книги и письма в большой мешок. Всю эту литературу он одолжил, а хозяева книг не настолько глупы, чтобы оставлять на них автографы. Письма же были в основном от отца и сестры Наташи — Лидия никогда ему не писала, и сейчас он благодарил за это судьбу.

Его выволокли по лестнице на улицу, бросив в какой-то фургон.

Потом повезли через Цепной мост вдоль набережных каналов, как будто нарочно избегая центральных улиц.

— Меня доставят в Литовский замок[277]? — спросил Максим.

Ему никто не ответил, но когда они пересекли Неву, он понял, что везут его прямиком в Петропавловскую крепость, и сердце тревожно заныло.

Проехав через еще один мост, фургон свернул влево и оказался под длинным сводом арки, остановившись у ворот. Максима ненадолго доставили в каморку при въезде, где офицер в армейской форме бегло оглядел его и что-то записал в пухлую тетрадь. Затем Максима снова поместили в фургон и провезли дальше по территории крепости. Перед следующими воротами ждать пришлось несколько минут, пока изнутри их не открыл заспанный солдат. Потом Максима провели через лабиринт узких коридоров к еще одной железной двери, за которой располагалась просторная, но очень сырая комната.

За столом сидел сам начальник тюрьмы.

— Вы обвиняетесь в принадлежности к организации анархистов, — объявил он. — Признаете свою вину?

Максима такой оборот лишь обрадовал. Лидия здесь ни при чем!

— Признаюсь ли, что я анархист? — переспросил он. — Да я этим горжусь!

Один из полицейских развернул гроссбух, в котором начальник поставил свою подпись. Максима полностью раздели и выдали длинную зеленую рубаху из фланели, пару шерстяных носков и желтые войлочные тапочки на несколько размеров больше, чем нужно.

Потом вооруженный солдат через сеть коридоров препроводил его в камеру. Тяжелая дубовая дверь закрылась за ним, и в замке повернулся ключ.

В камере он увидел койку, стол, небольшой стул без спинки и раковину умывальника. Окном служила узкая амбразура в неимоверной толщины стене. Пол покрывал крашеный войлок, а стены — что-то вроде желтых занавесок.

Максим сел на койку.

Здесь Петр Первый пытал и убил собственного сына. Здесь крысы ползали по телу княжны Таракановой, спасаясь от наводнения, когда камеру заполнила вода. Здесь Екатерина Великая заживо хоронила своих врагов.

«В Петропавловской крепости держали Достоевского, — не без гордости вспомнил Максим. — И Бакунин провел здесь два года, прикованный цепями к стене. Здесь умер Нечаев».

Максим испытывал двойственное чувство — уподобиться таким известным людям было лестно, но тревожила мысль, не обречен ли он на пожизненное заключение?

В замке опять провернулся ключ, и в камеру вошел хлипкого сложения лысоватый человечек в очках, принесший перо, чернила и несколько листов бумаги. Положив все это на стол, человечек сказал:

— Составьте список имен всех известных вам подрывных элементов.

Максим сел и написал: «Карл Маркс, Фридрих Энгельс, Петр Кропоткин, Иисус Христос…»

Маленький человек выхватил лист и скомкал его. Затем подошел к двери и постучал. В камеру вошли два дюжих тюремщика. Они привязали Максима к столу, сняли с него тапочки и носки и принялись бить палками по голым пяткам.

Пытки продолжались весь остаток ночи.

Когда стали выдергивать ногти, Максим попытался назвать несуществующие имена и адреса, но ему заявили, что ложь не пройдет.

Когда пламенем свечи начали прижигать гениталии, он назвал имена всех знакомых студентов, но его вновь уличили во лжи.

Стоило потерять сознание, как его приводили в чувство. Иногда ему устраивали передышку, видимо, чтобы дать время обдумать свое положение, а потом заплечных дел мастера снова принимались за работу, и он уже готов был молить их о смерти, лишь бы прекратить эту бесконечную боль. Но они продолжали еще долго после того, как он рассказал им все, что знал.

Уже рассвело, когда он потерял сознание в последний раз.