Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

— Да, через минуту.

— Как я понимаю, иностранец? — Акцент уловить было несложно.

— Француз, — ответил Максим. — Работаю в посольстве.

Полицейский стал еще более вежливым.

— Быть может, поймать для вас кеб?

— Нет, спасибо. Мне тут осталось недалеко.

Констебль поднял с мостовой велосипед.

— На вашем месте я бы довел его до дома пешком, — сказал он.

Максим взялся за руль.

— Я так и поступлю.

— Очень хорошо, сэр. Бон нюи.

— Bonne nuit[276], офицер, — отозвался Максим и выдавил из себя подобие улыбки. Толкая велосипед левой рукой, он пошел дальше. «Сразу за углом присяду отдохнуть», — решил он и осторожно оглянулся через плечо — полисмен все еще смотрел ему вслед. Только усилием воли он заставлял себя идти, хотя единственное, чего ему сейчас хотелось, так это лечь на землю. «В следующем переулке», — подумал он. Но, оказавшись в нем, пошел дальше, понукая себя: «Нет, не здесь, в следующем».

И так добрался до дома.

Ему показалось, что путь до здания с высоким передним крыльцом в Камден-тауне занял у него много часов. Сквозь сгустившийся туман он вгляделся в номер на двери, боясь ошибиться адресом.

Чтобы попасть в свою комнату, Максиму нужно было спуститься по длинному пролету каменных ступеней, ведущих в подвал. Открывая замок калитки, он прислонил велосипед к чугунной решетке ограды, но совершил ошибку, попытавшись спустить его вниз. Велосипед выскользнул из руки и рухнул вниз с оглушительным грохотом. Через несколько секунд хозяйка дома Бриджет появилась на пороге, завернувшись в шаль.

— Какого дьявола ты творишь? — окликнула она Максима.

Но тот сидел на ступеньке и не отвечал. «Не двинусь с места, пока не наберусь сил», — решил он.

Бриджет спустилась и помогла ему встать.

— По-моему, ты сильно перебрал, парень, — сказала она и, подставив плечо, довела до комнаты. — Давай сюда свой ключ.

Максиму пришлось левой рукой залезть в правый карман брюк, чтобы достать ключ. Она отперла дверь и вошла вместе с ним внутрь. Максим стоял посреди комнаты, пока она разжигала светильник.

— Давай-ка снимем пальто, — сказала Бриджет.

Он позволил ей себя раздеть, и она увидела пятна крови.

— Ты ввязался в драку?

Максим сделал шаг и рухнул на матрац.

— И похоже, тебя побили, — подытожила Бриджет.

— Да, так уж вышло, — ответил Максим и потерял сознание.

В себя он пришел от невыносимой боли, открыл глаза и увидел, что Бриджет промывает ему раны каким-то раствором, жгучим, как огонь.

— На руку тебе надо бы наложить швы, — сказала она.

— Завтра, — только и смог выдохнуть Максим.

Потом она заставила его выпить содержимое чашки. Это оказалась теплая вода с джином.

— Извини, — сказала она, — бренди у меня не нашлось.

Он откинулся назад и позволил сделать себе перевязку.

— Я могу вызвать врача, но заплатить ему мне нечем.

— Завтра…

Она поднялась с края его постели.

— Я загляну к тебе утром.

— Спасибо.

Она вышла, и Максим разрешил себе отдаться воспоминаниям…

«Так сложилось на протяжении векового исторического развития, что все средства, позволявшие людям повысить производительность труда или хотя бы продолжать трудиться, оказались в собственности немногих. Земля принадлежит отдельным помещикам, которые не дают общине возделывать ее. И угольные шахты — плод труда многих поколений — тоже оказались в руках избранных. Станок, плетущий кружева и представляющий сейчас наивысшее достижение ткацкой промышленности, потому что создавался тремя поколениями ткачей из Ланкашира, опять-таки присвоен немногими. Но если только внук одного из тех самых рабочих-текстильщиков, который изобрел первую машину для кружев, заявит о своем праве самому владеть ею и работать на ней, ему тут же скажут: «Руки прочь! Этот станок тебе не принадлежит!» Железные дороги находятся в собственности горстки владельцев акций, которым не обязательно даже знать, где именно находятся те пути сообщения, что приносят им годовой доход, превосходящий бюджеты средневековых монархов. Но если дети тех, кто тысячами умирал, прокладывая пути и туннели, соберутся и придут оборванной и голодной толпой, чтобы попросить у акционеров хлеба, их встретят штыками и пулями».

Максим оторвал взгляд от статьи Кропоткина. Книжный магазин пустовал. Его владельцем был старый революционер, который зарабатывал на жизнь, продавая романы обеспеченным дамам, но в глубине своей лавки хранил немало так называемой подрывной литературы. Максим проводил здесь значительную часть своего времени.

Ему было девятнадцать. Его должны были исключить из престижной духовной семинарии за прогулы, недисциплинированность, неуставную прическу и связи с нигилистами. Он был вечно голоден, не имел ни гроша, а вскоре ему предстояло лишиться и крыши над головой, но жизнь казалась ему прекрасной. Его не волновало ничего, кроме мысли, и каждый день он познавал что-то новое в поэзии, в истории, в психологии, а главное — в политике.

«Законы о собственности написаны так, что не обеспечивают ни индивидууму, ни обществу в целом возможности в полной мере пользоваться продуктами своего труда. Напротив, весь их смысл заключается в том, чтобы лишить производителя плодов его усилий. Например, когда закон устанавливает, что г-н имярек является владельцем некоего дома, это не означает подтверждения его права на постройку, возведенную собственными руками либо с помощью группы друзей. В таком случае никто не посмел бы поставить его право под сомнение! Но в том-то и дело, что по закону он становится собственником дома, в строительстве которого не принимал ни малейшего участия».

Когда он впервые услышал лозунги анархистов, они показались ему нелепыми. «Собственность есть воровство!» «Любое правительство — тирания!» «Анархия — высшая форма справедливости!» И теперь он не уставал поражаться, что стоило лишь изучить вопрос, как они представились не только верными, но совершенно