Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

что думать о нем. Совершенно невозможно не думать о чем-то. Как люди перестают о чем-то думать? Случайно. Случайные мысли. Но ведь все мысли случайны. Ну вот, я уже целую секунду не думал о ноже. Если бы я увидел полицейского, я бы бросился к нему и закричал: «Спасите меня! Спасите!» Я бы сделал это так быстро, что он не успел бы меня остановить. Я очень быстро бегаю, быстрее ветра. Нет, пускай это будет не полицейский, а офицер. Нет, генерал! И я крикну тогда: «Доброе утро, генерал!» Он удивленно посмотрит на меня и скажет: «Ну-с, молодой человек, а вы славный парнишка!». «Простите, сэр, — скажу я, — я сын майора Вандама, а этот человек похитил меня, когда папы не было дома. Мне жаль беспокоить вас, но мне нужна помощь». «Что? — воскликнет генерал. — Послушайте, милейший, разве так можно поступать с сыновьями британских офицеров? Это вам, знаете ли, не крикет! Убирайтесь отсюда, слышите? Кем вы тут себя вообразили? И нечего грозить мне этим жалким ножичком, у меня есть пистолет!.. Ты смелый парень, Билли. Смелый парень. Каждый день наших ребят убивают в пустыне. А дома на головы нашим близким падают вражеские бомбы. Немецкие подводные лодки атакуют наши корабли в Атлантическом океане, моряки падают в ледяную воду и тонут. Ребята из ВВС гибнут над просторами Франции. Они такие же смелые, как и ты. «Выше нос! К черту эту войну!» — вот как они говорят. Черт бы побрал эту войну! А потом они снова залезают в кабину самолета, торопятся в бомбоубежище, выпускают торпеды по подводным лодкам противника и пишут письма домой…» Я почему-то думал, что война — это здорово. Теперь я понял. Это вовсе не здорово. Меня тошнит от войны».

«Билли такой бледный. Ему нехорошо. Он старается не поддаваться страху. Зря он это делает, лучше бы вел себя как нормальный ребенок — плакал бы, кричал, устраивал истерики; Вульфу было бы труднее с ним справиться. Но Билли не из таких, его учили быть сдержанным, не плакать и контролировать себя. Он знает, как повел бы себя в трудной ситуации папа, а что еще остается делать мальчишке, как не копировать отца?

За окном проплывает Египет. Вдоль рельсов тянется канал. Роща из финиковых пальм. Какой-то мужчина, согнувшись, работает в поле; его галабея задралась, видны длинные белые кальсоны; рядом пасется осел, выглядит он гораздо здоровее, чем его городские собратья, вынужденные таскать тележки по пыльным улицам. На берегу канала три женщины стирают белье: они бьют его о камни, чтобы оно стало чистым. На лошади галопом мчится человек. Должно быть, из местных зажиточных крестьян — только у них есть собственные лошади. Там вдалеке, ближе к горизонту, цветущая зеленая местность резко сменяется грядой пыльных коричневых холмов. Населенная территория Египта — всего тридцать миль в ширину, остальное — пустыня.

Что же мне делать? Каждый раз, глядя на Вульфа, я ощущаю холодок в груди. Какими глазами он смотрит на Билли! Какой странный в них блеск! Он не спокоен: сначала он смотрит в окно, потом обводит взглядом вагон, потом то взглянет на меня, то снова на Билли. Но блеск в глазах не проходит. Это взгляд триумфатора! Мне нужно заботиться о Билли. Хотела бы я знать о мальчиках побольше, а то у меня четыре сестры. Из меня получится плохая мачеха… Мне бы хотелось дотронуться до него, обнять, слегка потискать, прижать к себе, но я не уверена, что он этого хочет, а вдруг ему от этого станет только хуже? Может быть, мне отвлечь его, поиграть с ним в какую-нибудь игру… Вот уж поистине дурацкая мысль! Или не такая уж дурацкая… У него с собой школьный ранец. А вот и тетрадь. Он смотрит на меня с любопытством. Какую бы вспомнить игру? Крестики — нолики. Так, чертим клеточки, мой крестик в центре. Судя по тому, с каким видом он берет карандаш, он поддерживает это дурацкое начинание исключительно для того, чтобы сделать мне приятное. Ставит нолик в угол. Вульф отбирает тетрадку, пожимает плечами и отдает обратно. Мой крестик, ход Билли; ничья. Нужно дать ему выиграть в следующий раз. К сожалению, игра слишком простая, чтобы отвлечь меня от тревожных мыслей.

У Вульфа есть запасной передатчик в Асьюте. Наверное, мой долг — не отходить от него ни на шаг и не дать ему воспользоваться радио. Шансы невелики, но они есть. А вот Билли нужно спасать как можно быстрее. Значит, я должна дать мальчику возможность бежать, а затем связаться с Вандамом и сообщить ему, где я нахожусь. Надеюсь, он видел атлас. Или его заметил слуга и позвонил в генштаб. А может быть, он пролежит на стуле весь день и никто его не заметит. Или Вандам не вернется сегодня домой. В любом случае надо сделать так, чтобы Билли был подальше от Вульфа с его ножом. Мальчик ставит крестик в центр новой решетки. Я ставлю нолик и быстро пишу: «Мы должны бежать — будь готов». Билли ставит крестик и «о’кей». Мой нолик. Крестик Билли и «Когда?». Мой нолик и «На станции». Третий крестик Билли завершает линию. Он перечеркивает линию и победно мне улыбается. Он выиграл. Поезд замедляет ход».

Вандам знал, что поезд он еще не догнал. Майор остановился на станции в Гизе, рядом с пирамидами, чтобы спросить, как давно прошел поезд; затем он останавливался и задавал тот же вопрос на трех следующих станциях. Теперь, после часовой гонки, ему не нужно было спрашивать: дорога шла параллельно с рельсами, только по другому берегу канала. Когда он догонит поезд, то сразу его увидит.

Останавливаясь, майор пил воду. Фуражка, защитные очки и шарф, обмотанный вокруг нижней половины лица, защищали от пыли, но солнце палило немилосердно, и его постоянно мучила жажда. Во время одной из остановок он понял, что у него легкий жар, и подумал, что, наверное, простудился прошлой ночью, пролежав столько часов на земле возле реки. Собственное дыхание казалось обжигающе горячим, мускулы болели.

Нужно смотреть под колеса. Вандам ехал по единственной дороге, которая пролегала через весь Египет, от Каира до Асуана. Большая ее часть была заасфальтирована, к тому же в последние месяцы армия проводила восстановительные работы,