Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

Глава 26

«Да уж, ну и бардак царит на вокзале! Похоже, все хотят убраться из Каира на тот случай, если начнутся бомбежки. На поезда в Палестину не то что билетов первого класса, даже стоячих мест не осталось. Жены и дети англичан бегут, как крысы с корабля. К счастью, поезда южного направления пользуются меньшим спросом. В кассе говорят, что мест нет, но это вечная история: пара пиастров тут, еще парочка там, и одно, два, три места обнаружатся как по волшебству. Я боялся потерять Елену и мальчишку на платформе среди сотен босых крестьян в грязных галабеях, нагруженных коробками и клетками с цыплятами… Они не стесняются завтракать прямо здесь, на платформе. Вот толстая мать семейства, вся в черном, выдает вареные яйца, хлеб и рис своему мужу, сыновьям, кузенам, дочерям и прочей родне. Хорошо, что я догадался взять мальчишку за руку: если он будет рядом со мной, Елена от нас не отстанет. Да, идея отличная! А у меня других и не бывает. Что поделаешь, я умен, умнее этого придурковатого Вандама. Можешь кусать локти, Вандам, твой сын у меня! Кто это ведет на веревке козла? Неужели ничего лучше не придумали? Какая прелесть — взять с собой в поезд козла. Мне еще не доводилось ездить третьим классом с крестьянами и их скотом. Вот ведь, наверное, веселая работенка — чистить вагоны третьего класса… Интересно, кто этим занимается? Какой-нибудь бедный феллах, человек другой породы, другой расы, уже рожденный рабом… Слава Богу, у нас места в первом, иначе я не путешествую, ненавижу грязь. Зато на вокзале грязи хоть отбавляй… По платформе шныряют продавцы сигарет и газет, вот идет мужчина с большой корзиной хлеба на голове. Я люблю, когда женщины носят корзины на голове, — они выглядят такими грациозными и гордыми, хочется обладать ими тут же, прямо так — стоя. Мне нравятся женщины, которые умеют терять голову от удовольствия и кричать от наслаждения. Посмотрите только на эту Елену, сидящую рядом с мальчиком, такую испуганную и такую красивую… Хочу заняться с ней сексом прямо здесь, в поезде, перед всеми этими людьми… К черту Соню, теперь будем унижать эту куколку. А вандамовский сынок пускай смотрит… Ха!

За окном — грязно-кирпичные домики на окраинах города, коровы и овцы, бредущие по узким пыльным улицам… Мне всегда было непонятно, что они едят — эти городские овцы. Где они пасутся? Задницы-то у них жирные… В этих маленьких темных домиках, разбросанных вдоль железной дороги, нет водопровода. У дверей, прямо на пыльной земле, сидят, скрестив ноги, женщины и чистят овощи. Рядом разлеглись кошки… Сколько грации в египетских кошках… В Европе таких нет, там они все жирные и неповоротливые… Неудивительно, что кошка здесь считается священным животным: говорят, котята приносят удачу. А вот англичане больше любят собак. Отвратительные животные эти собаки: грязные, слюнявые, раболепные… Постоянно виляют хвостом и что-то вынюхивают. Кошка выше этого. А быть выше — самое главное. Все в мире делятся на хозяев и рабов. Я держу голову высоко, как кошка; мне нет дела до простолюдинов; у меня есть свои дела, о которых никто не знает; я использую людей, как кошка использует своего владельца, не испытывая благодарности, не поддаваясь эмоциям, принимая то, что дают, не как подарок, а как принадлежащее мне по праву. Я — хозяин, я — немецкий нацист, я — египетский бедуин, я рожден, чтобы править.

Сколько часов ехать до Асьюта? Восемь, десять? Времени мало. Нужно еще найти Исмаила. Он должен быть у родника или где-то недалеко. Взять передатчик. Сегодня же в полночь передать донесение Роммелю. Подробный план оборонительных позиций англичан! Вот это удар по противнику! Надеюсь, они не поскупятся на медаль для меня… Немцы входят в Каир — как подумаю, дух захватывает. Уж мы наведем в этом городе порядок! Что за великолепное сочетание — немцы и египтяне — порядок днем и чувственность ночью, тевтонская технология и бедуинская дикость, Бетховен и гашиш. Если у меня все получится, если я доберусь до Асьюта и свяжусь с Роммелем, тогда ему останется сделать последний шаг — смести оборонительные рубежи с лица земли, прорваться в Каир, уничтожить британцев… Вот это будет победа! Нет, я не подведу… Ради такого триумфа! Такого умопомрачительного триумфа!»

«Меня не стошнит, меня не стошнит, меня не стошнит. Я слышу эти слова в стуке колес. Я уже слишком большой, чтобы меня рвало в поезде, — в последний раз это было три года назад. Папа взял меня с собой в Александрию, купил мне конфеты, апельсины и лимонад. Я тогда слишком много съел, не надо об этом думать, мне плохо от одних мыслей о еде. Папа сказал, что не я виноват, а он… Хотя иногда мне бывало плохо, даже если я не ел. Сегодня Елена предлагала купить мне шоколадку, но я отказался. Я сказал «нет, спасибо», потому что я уже достаточно взрослый, чтобы сказать «нет, спасибо», даже если мне предлагают шоколад. Ой, я вижу пирамиды: одна, две и еще маленькая третья. Это, наверное, Гиза. Куда мы едем? Он же должен был отвезти меня в школу. А потом достал нож. У него изогнутое лезвие. Неужели им правда можно отрезать голову? Где папа? Я должен быть в школе. У нас с утра география, тест по норвежским фьордам, я вчера всю ночь учил… Оказывается, зря мучился, контрольную я все равно прогулял. Все остальные уже написали, и мистер Джонстон собирает листочки. «И ты называешь это картой, Хиггинс? Это больше похоже на рисунок твоего уха, дружок!» Все смеются. «Смит не знает, как писать Москенсштраумен. Напиши это слово пятьдесят раз, тогда запомнишь». И каждый рад, что Смит — это не он. Старик Джонстон открывает учебник. «Следующая тема — арктическая тундра». Жаль, что я не в школе.

Хоть бы Елена догадалась обнять меня! Мне не нравится, как этот человек на меня смотрит. У него такой довольный вид, кажется, он сумасшедший… Где папа? Если я не буду думать о ноже, его как будто и не будет. Я не должен думать о ноже. Но если я сосредоточусь на том, чтобы не думать о ноже, это все равно