Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

мы с ним едем к тебе». Она дала ему деньги — куда больше, чем нужно для звонка, он записал сообщение и обещал передать.

Суза вернулась к Кортоне.

— Плохие новости: арабы все-таки нас преследуют — один из них сидит в экономклассе.

Кортоне чертыхнулся и пообещал ей позаботиться об этом позже.

Господи, что я наделала…

По длинной зигзагообразной лестнице, ступеньки которой были вырублены прямо в скале, Дикштейн спустился на пляж, прошлепал по мелководью к катеру, запрыгнул в него и кивнул рулевому.

Взревел мотор, и катер направился в открытое море, подпрыгивая на волнах. Солнце только что село. На небе сгущались облака, заслоняя первые звезды. Дикштейн погрузился в свои мысли: вспоминал несделанное, прикидывал дополнительные меры предосторожности, искал слабые звенья. Снова и снова он прокручивал всю схему в уме, словно важную речь, которую нужно отполировать до блеска.

Вскоре над ними нависла громадная тень «Стромберга». Катер развернулся и подошел к борту, с которого уже свисал веревочный трап. Дикштейн вскарабкался на палубу.

Капитан пожал ему руку и представился. Как и весь комсостав судна, он служил в израильском флоте.

Они обошли палубу кругом.

— Проблемы есть? — спросил Дикштейн.

— Ну, посудина, конечно, так себе — старая, медленная, неповоротливая. Сделали что могли…

Насколько Дикштейн смог разглядеть в сумерках, «Стромберг» был в лучшей кондиции, чем его «родной брат» в Антверпене: на борту царил полный порядок, палуба чисто прибрана.

Они поднялись на мостик, осмотрели новейшее оборудование в радиорубке, затем спустились в столовую, где команда как раз заканчивала ужинать. Все матросы были агентами «Моссада», у большинства имелся кое-какой опыт плавания. С некоторыми из них Дикштейну даже доводилось работать. Он отметил, что все они по меньшей мере лет на десять моложе его: крепкие, веселые парни в разношерстных джинсах и домашних свитерах.

Дикштейн налил себе кофе и уселся за одним из столов. Он намного превосходил их рангом, но в израильской армии «дедовщины» почти не было, а в «Моссаде» и того меньше. Четверо ребят, сидевших за столиком, кивнули и поздоровались.

— Погода меняется, — заметил Иш, мрачный палестинец со смуглым лицом.

— А я так надеялся немного подзагореть в круизе! — притворно сокрушался долговязый блондин из Нью-Йорка по фамилии Файнберг с обманчиво смазливым личиком и длинными ресницами, которым позавидовала бы любая женщина. «Круиз» уже стал у них дежурной шуткой. Ранее на инструктаже Дикштейн сказал, что к тому времени, как они доберутся до «Копарелли», там почти никого не будет.

— Сразу после выхода из Гибралтарского пролива у них заглохнет двигатель, и починить его на месте не удастся. Капитан отправит радиограмму владельцам — а это мы и есть. По счастливой случайности еще одно из наших судов окажется поблизости — «Гил Гамильтон», сейчас стоит на якоре в бухте. Они подойдут к «Копарелли», заберут всю команду, за исключением механика, и в ближайшем порту отправят экипаж по домам.

У ребят был целый день на обдумывание этой информации, и теперь Дикштейн ожидал вопросов. Ливай Аббас, приземистый крепыш («вылитый танк», по мнению Файнберга), спросил:

— А откуда вы знаете, что «Копарелли» сломается в нужный момент?

— Ах да… — Дикштейн глотнул кофе. — Вы знаете Дитера Коха из морской разведки?

Файнберг кивнул.

— Так вот, он сейчас на «Копарелли» механиком.

— Ага… И поэтому мы сможем его починить — нам будет известна причина поломки.

— Верно.

— Значит, мы перекрасим название, подменим судовой журнал, затопим «Стромберг» и поплывем на бывшем «Копарелли» с грузом в Хайфу? Почему бы тогда просто не перетащить груз с одного судна на другое прямо в море? У нас ведь есть краны.

— Такова была первоначальная идея, — сказал Дикштейн. — Но это слишком рискованно, особенно в плохую погоду.

— Все равно можно попробовать, если погода позволит.

— Теперь, когда у нас есть одинаковые суда, проще сменить название, чем таскать груз туда-сюда, — мрачно заметил Иш. — Да и погода долго не продержится.

Тут вмешался четвертый — коротко стриженный юнец с мощной грудью по фамилии Поруш, женатый на сестре Аббаса:

— Если все так просто, зачем тут собрали столько крутых ребят?

— Последние полгода мне пришлось разъезжать по всему свету, — сказал Дикштейн. — Пару раз я натыкался на людей противника. Вряд ли они знают, что мы затеяли, — но если знают, то, возможно, у нас будет шанс выяснить, насколько мы круты.

К нему подошел помощник капитана.

— Сэр, радиограмма из Тель-Авива: «Копарелли» только что миновал Гибралтарский пролив.

— Ну все, — сказал Дикштейн, вставая. — Утром отплываем.

В Риме Суза с Кортоне пересели на другой рейс. На Сицилию они прибыли рано утром, в аэропорту их встречали родственники Кортоне.

Завязался долгий спор — не то чтобы ожесточенный, но на повышенных тонах. Их быстрый говор толком разобрать не удалось, но Суза поняла, что кузены хотели сопровождать Кортоне, а тот возражал, поскольку намеревался выплатить долг чести в одиночку.

Судя по всему, Кортоне взял верх. Из аэропорта они уехали одни на большом белом «Фиате». За рулем сидела Суза, Кортоне показывал дорогу.

В сотый раз она прокручивала в голове воображаемую сцену встречи с Натаниэлем: вот издалека появляется его худощавая фигура, он поднимает голову, узнает ее и расплывается в улыбке… Она бежит к нему, они бросаются друг другу в объятья… Он обнимает ее изо всех сил, она шепчет: «Люблю тебя!» — и целует его в щеки, в нос, в губы… И все же она была напугана и чувствовала себя виноватой, поэтому в мозгу всплывала и другая картина: он смотрит на нее с каменным выражением лица и злобно шипит: «Ты что, сдурела?!»

Это напомнило ей детство: когда Суза плохо вела себя на Рождество, мама сердилась и говорила, что Санта-Клаус насыплет ей камней в чулок вместо игрушек и конфет, и она долго лежала в темноте без сна,