Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

Вопрос: что Дикштейн делает в Люксембурге?

Что нам известно об этом городе? Какие объекты там находятся?

Фондовая биржа, банки, Совет Европейского союза, Евратом…

Евратом!

Вопрос: Дикштейн исчез — куда он мог податься?

Не знаю.

У нас есть общие знакомые?

Никого, кроме профессора Эшфорда из Оксфорда…

Оксфорд!

Метод Ростова заключался в раскапывании любой информации, даже, казалось бы, самой несущественной. Проблема лишь в том, что они уже перебрали все доступные данные.

«Значит, надо раздобыть новые, — подумал Хасан, — я все могу».

Он напряг мозги, пытаясь припомнить оксфордский период. Дикштейн воевал, играл в шахматы, ходил в обносках…

Хасан ни разу не встречал ни его братьев, ни сестер, ни прочих родственников. Это было очень давно; да и тогда они не особенно общались.

Зато кое-кто другой знал его ближе: профессор Эшфорд.

Итак, отчаявшись, Хасан снова отправился в Оксфорд.

Всю дорогу — в самолете, в такси из аэропорта, в поезде до Оксфорда и снова в такси до маленького бело-зеленого домика у реки — он размышлял о профессоре. По правде говоря, Хасан презирал Эшфорда. В молодости тот, возможно, и был искателем приключений, однако к моменту их знакомства превратился в слабеющего старичка, политического дилетанта, ученого, который не мог даже удержать собственную жену. Нельзя же, в самом деле, уважать старого рогоносца! Толерантное отношение англичан к этой теме только усиливало презрение Хасана.

Он опасался, что слабохарактерность Эшфорда вкупе с некоторой лояльностью к своему бывшему другу и ученику станет причиной нежелания вмешиваться в конфликт.

Может, сыграть на том, что Дикштейн — еврей? По воспоминаниям Хасана, самыми ярыми антисемитами были как раз высшие слои общества: лондонские клубы, бойкотировавшие евреев, находились в Вест-Энде. Однако Эшфорд являлся исключением: он любил Ближний Восток, и его проарабские взгляды основывались скорее на этических мотивах, нежели на расовых. Нет, не то.

В конце концов он решил пойти ва-банк: рассказать Эшфорду правду о Дикштейне и надеяться, что их желания совпадут.

Обменявшись приветственным рукопожатием, они устроились в саду.

— Отчего же ты вернулся так скоро? — спросил Эшфорд, наливая херес.

Хасан решил с ходу открыть карты.

— Я преследую Дикштейна.

Они сидели у реки, в том самом уголке сада, где Хасан много лет назад целовал прекрасную Эйлу. Осеннее солнце слегка пригревало, а изгородь защищала их от октябрьского ветра.

Эшфорд сохранил бесстрастное выражение лица.

— А подробнее?

Хасан отметил, что за лето профессор решил отдать дань моде: отпустил бакенбарды, отрастил волосы и даже стал носить джинсы с широким кожаным поясом.

— Я сейчас все объясню, — пообещал Хасан, мучительно сознавая, что Ростов провел бы эту беседу деликатнее, — но вы должны дать мне слово, что никому не скажете.

— Договорились.

— Дикштейн — израильский шпион.

Эшфорд прищурился, но промолчал.

Хасан пустился в объяснения:

— Сионисты собираются изготавливать атомные бомбы, но у них нет плутония, поэтому им нужен уран, чтобы прогнать через реактор и получить плутоний. Задача Дикштейна — украсть этот самый уран, а моя задача — найти его и помешать. Вы должны мне помочь.

Эшфорд уставился в свой бокал, затем осушил его залпом.

— Тут возникает два вопроса, — начал он, и Хасан понял, что профессор воспринимает ситуацию как интеллектуальную задачу — типичный механизм психологической защиты робкого ученого. — Во-первых, смогу ли я чем-то помочь, во-вторых, стоит ли мне это делать. Последний вопрос приоритетнее, по крайней мере с точки зрения морали.

«Вот взять бы тебя за шиворот да встряхнуть хорошенько», — подумал Хасан.

— Конечно, стоит — вы же за нас, — сказал он.

— Все не так просто. Ты просишь меня вмешаться в конфликт двух людей, оба из которых — мои друзья.

— Но лишь один из них — за правое дело.

— Значит, я должен помочь тому, кто прав, — и предать того, кто неправ?

— Разумеется.

— Ничего разумеющегося тут нет. А как ты собираешься поступить, когда найдешь его?

— Профессор, я работаю в египетской разведке, но душой я — и вы, надеюсь, тоже — с Палестиной.

Эшфорд проигнорировал «наживку».

— Продолжай, — бесстрастно кивнул он.

— Мне нужно выяснить, где и когда Дикштейн планирует украсть уран. — Хасан помедлил. — Фидаи доберутся туда раньше его и перехватят груз.

Глаза профессора заблестели.

— Бог ты мой! — воскликнул он. — Вот здорово!

Ага, почти клюнул, подумал Хасан.

— Отсюда, конечно, проще рассуждать, читать лекции, ходить на собрания в поддержку нашего движения, когда вся тяжесть борьбы падает на наши плечи там, в зоне боевых действий. Я прошу вас внести реальный вклад в общее дело. Вы должны наконец решить для себя, насколько это для вас серьезно. Именно сейчас настало время доказать, что ваши проарабские взгляды — не просто отвлеченная утопия. Считайте это экзаменом, профессор.

— Возможно, ты прав, — задумчиво протянул Эшфорд.

И Хасан понял, что он готов.

Суза решила признаться отцу в том, что любит Ната Дикштейна.

Сперва она колебалась. Те несколько дней, проведенных вместе, были бурными и эмоционально насыщенными, но ведь эмоции могут быстро выветриться. Суза решила не делать никаких поспешных выводов: будь что будет.

Случай в Сингапуре заставил ее передумать. Двое стюардов оказались «голубыми» и потому использовали лишь один номер из полагающихся каждому. Во втором номере экипаж устроил вечеринку, на которой один из пилотов решил приударить за Сузой. Тихого улыбчивого блондина с тонкими чертами лица и эксцентричным чувством юмора стюардессы единодушно считали лакомым куском. Раньше она легла бы с ним в постель не задумываясь — сейчас же сказала «нет», к