Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

— Подождите, дайте подумать. Пока держите линию с Москвой.

Ну конечно, Воронцов не намерен ему помогать — надо было сразу догадаться! Старый козел хочет, чтобы Ростов провалил операцию и тем самым доказал его правоту. Наверняка они с Петровым — приятели, и Феликс лично попросил его тянуть резину.

Оставалось только одно. Затея была опасная, и она могла плохо кончиться: в лучшем случае его отстранят от дела, а то и от работы. Однако ставки слишком высоки — тут уж либо пан, либо пропал.

Пару минут он обдумывал предстоящий разговор, затем скомандовал:

— Соедините с квартирой Юрия Андропова на Кутузовском проспекте, дом 26.

Оператор поднял брови — в первый и, наверное, последний раз в жизни ему велели связаться с главой КГБ, — однако промолчал. Ростов ждал, заметно нервничая.

— На ЦРУ, небось, проще работать, — пробормотал он.

Оператор подал ему знак, и он поднял трубку.

— Слушаю.

— Фамилия и звание! — гаркнул Ростов.

— Майор Щербицкий.

— Говорит полковник Ростов: мне срочно нужен Андропов. Если он не подойдет к телефону через две минуты, ты будешь всю оставшуюся жизнь валить лес на Колыме, понял?!

— Так точно, товарищ полковник. Подождите, пожалуйста.

Вскоре Ростов услышал низкий, уверенный голос Андропова — одного из самых могущественных людей в мире:

— Ну вы нагнали страху на бедного Щербицкого!

— Извините, Юрий Владимирович, у меня не было выбора.

— Ладно, что там у вас? Надеюсь, это серьезно.

— «Моссад» охотится за ураном.

— Ничего себе!

— Имеются основания полагать, что Пират в Англии и собирается связаться со своим посольством. Я обратился к нашим в Лондоне с просьбой взять под наблюдение всех израильтян, но полковник Петров разводит волокиту.

— Я поговорю с ним прямо сейчас.

— Спасибо, Юрий Владимирович.

— Да, кстати — на этот раз прощаю, но больше не звоните среди ночи.

Раздался щелчок — Андропов повесил трубку. Ростов засмеялся, чувствуя, как спадает напряжение. Дикштейн, Хасан, Феликс… Да пусть себе творят что хотят — он с ними со всеми справится!

— Получилось? — улыбнулся оператор.

— Да, — ответил Ростов. — Наша система, конечно, неэффективна и коррумпирована, но в конце концов мы добиваемся своего.

Глава 8

Дикштейну ужасно не хотелось покидать Сузу и возвращаться к работе.

Он оставил сообщение для Борга у стойки информации в аэропорту и теперь сидел в ресторане на Фулэм-роуд, поджидая его, оглушенный событиями прошлой ночи.

Проснувшись в шесть утра, Дикштейн ударился в панику, пытаясь сообразить, где находится. Увидев на подушке смуглую ручку Сузы, похожую на спящего зверька, он вспомнил все и едва смог поверить своему счастью. Он не хотел ее будить, но не удержался и погладил по плечу. Она тут же проснулась, и они шаловливо занялись любовью, улыбаясь, хихикая и глядя друг другу в глаза в момент кульминации. Потом они дурачились на кухне, едва одетые; кофе вышел слабый, а тост вообще подгорел.

Ему хотелось остаться здесь навсегда.

С возгласом ужаса Суза подняла с пола его майку.

— Это что еще такое?!

— Майка.

— Я запрещаю тебе носить такую гадость! Это негигиенично, к тому же они давно вышли из моды, и вообще — мешают трогать твои соски!

Суза состроила такую развратную рожицу, что он покатился со смеху.

— Ладно, больше не буду.

— Вот и хорошо. — Она открыла окно и выбросила майку прямо на улицу, и Дикштейн снова расхохотался.

— Тогда я запрещаю тебе носить брюки, — заявил он.

— Это еще почему?

Наступила его очередь плотоядно улыбаться.

— У всех моих брюк есть молния.

— Не пойдет — нет пространства для маневра.

И все в таком духе…

Они вели себя так, словно первыми открыли секс. Правда, когда она заметила его шрамы и спросила, откуда они, веселье стихло.

— Я прошел три войны в Израиле, — сказал он. Это была правда, но не вся.

— Зачем ты туда поехал?

— Ради безопасности.

— Но там же, наоборот, опасно!

— Речь идет о другой безопасности, — сказал он небрежно, не желая вдаваться в объяснения, однако потом передумал — она должна знать о нем все. — Понимаешь, я хотел жить там, где никто не скажет мне: «Ты не такой, как все, ты — не человек, ты — жид», где никто не будет бить мои окна или проводить надо мной эксперименты лишь потому, что я еврей. Если честно… — Суза внимательно смотрела на него ясными глазами, и он решил говорить всю правду без обиняков, не стараясь приукрасить. — Если честно, мне неважно, Палестина, Уганда или Манхэттен — лишь бы я мог сказать: «Вот мой дом», и я буду готов сражаться за него до последнего. Поэтому я никогда не спорю на тему правомочности создания Государства Израиль: об игре по правилам здесь речи и не было. После войны идея честной игры в международной политике кажется мне дурной шуткой. Я не претендую на благородство помыслов, я просто говорю как есть. Нью-Йорк, Париж, Торонто — где бы ни жили евреи, как бы глубоко они ни ассимилировались, всегда остается страх: рано или поздно разразится новый кризис, вину за который удобно будет возложить на них. А в Израиле — что бы ни случилось, я никогда не стану жертвой такого отношения. Там можно сосредоточиться на простой повседневной жизни нормального человека: сажать и собирать урожай, покупать и продавать, сражаться и умирать. Наверное, поэтому я и уехал туда… Тогда я вряд ли видел всю картину столь ясно и отчетливо, да и сейчас впервые пытаюсь сформулировать эту мысль, но вот как-то так.

Помолчав, Суза сказала: