Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

— У тебя тоже, — ответила она, гладя его ладонью.

Волшебство проникало в каждую клеточку тела, и она полностью погрузилась в ощущения, прикасаясь к его шероховатой коже, вдыхая слабый мужской запах.

Внезапно, без всякой видимой причины в нем произошла перемена. Сперва она подумала, что ей показалось, — он продолжал ласкать ее, но теперь уже чисто механически, явно думая о чем-то другом.

Суза уже решила заговорить об этом, как вдруг он отстранился от нее и сказал:

— Я не могу.

Она испугалась, но не за себя — уж на твою-то долю, девочка, выпало немало мужских достоинств — и вялых, и деревянных, — а за него. Что он чувствует сейчас? Стыд, досаду, горечь поражения?

Она обняла его крепко, отчаянно.

— Только не уходи, пожалуйста!

— Я не уйду.

Суза хотела было включить свет и посмотреть ему в глаза, но поняла, что сейчас не время. Она прижалась щекой к его груди.

— Ты женат?

— Нет.

Она легонько лизнула его шею.

— Может, ты испытываешь чувство вины? Например, из-за того, что я — наполовину арабка?

— Вряд ли.

— Или из-за того, что я — дочь Эйлы Эшфорд? Ты ведь любил ее, правда?

— Откуда ты знаешь?

— Я заметила, как ты о ней говорил.

— А… Нет, никакой особой вины я не чувствую. Хотя кто знает, доктор…

— М-м-м…

Он постепенно вылезает из своей раковины, подумала она, целуя его грудь.

— Можно один вопрос?

— Давай.

— Когда ты последний раз занимался любовью?

— В сорок четвертом.

— Не может быть! — воскликнула она с неподдельным изумлением.

— Это первая глупость, которую ты сморозила.

— Я… Да, ты прав, прости. — Она помедлила. — Но почему?

Он вздохнул.

— Я… я не могу об этом говорить.

— Но ты должен!

Суза протянула руку и включила прикроватную лампу. Дикштейн закрыл глаза, защищаясь от яркого света.

— Слушай, — сказала она, приподнимаясь на локте, — мы оба — взрослые люди, на дворе шестидесятые: нет никаких запретов, никаких ограничений, можно пробовать все, что ты хочешь.

— Дело не в этом. — Его глаза все еще были закрыты.

— И не надо замалчивать свои проблемы: если ты боишься, или тебе противно, или тебя возбуждает что-то конкретное, просто скажи! Нат, я ведь впервые в жизни призналась в любви! Поговори со мной, пожалуйста!

Воцарилось долгое молчание. Он лежал неподвижно, не открывая глаз. Наконец он произнес:

— Я не знал, где мы находились — и до сих пор не знаю. Меня привезли туда в фургоне для скота; тогда я еще не умел различать страны по ландшафту. Это был лагерь особого назначения — центр медицинских исследований. Пленники специально отбирались из других лагерей: молодые, здоровые евреи.

Условия там оказались получше, чем в первом лагере: нам давали еду, сигареты, одеяла; никто не крал, не устраивал драку. Сперва я подумал, что мне крупно повезло. У нас брали кучу всяких анализов: кровь, моча, подуйте в трубочку, поймайте мячик, прочитайте буквы на карточке — как в больнице. А потом начались эксперименты.

Я до сих пор не понимаю, был ли во всем этом хоть какой-то смысл. Если бы такие опыты ставили над животными, я бы понял — научный интерес, жажда открытий. С другой стороны, может, они просто сошли с ума? Кто знает…

Дикштейн сглотнул и умолк, нервничая все больше.

— Расскажи мне все как есть, — шепнула Суза.

Он был бледен как смерть и все еще не открывал глаз.

— Меня отвели в лабораторию. По пути стражники подмигивали и подталкивали меня локтями, повторяя, что я glücklich везунчик. В огромной комнате с низким потолком собралось человек шесть или семь с кинокамерой, посередине на кровати лежала женщина, тоже узница. Мне велели трахнуть ее. Она была голая и вся дрожала. Она прошептала мне: «Спасите мою жизнь, а я спасу вашу». И мы сделали то, что нам приказали, но это оказалось лишь началом.

Суза провела рукой по его бедрам и поняла, что он возбужден. Только теперь ей стало понятно почему. Она принялась ласкать его, нежно и бережно, ожидая продолжения.

— Они варьировали. Каждый божий день, месяцами. Наркотики. Пожилая женщина. Один раз — мужчина. В разных позах — стоя, сидя, как угодно; оральный секс, анальный, групповой, мастурбация. Если кто-то не мог участвовать, его пороли или пристреливали. Поэтому после войны никто ничего так и не узнал — оставшиеся в живых испытывали чувство вины.

Ее ласки становились все сильнее, она инстинктивно чувствовала, что именно это ему сейчас нужно.

— Расскажи мне все.

Его дыхание участилось. Он открыл глаза и уставился в потолок отсутствующим взглядом, уйдя в воспоминания.

— Под конец… самое стыдное — монашка… Сперва я подумал, что они ее просто так нарядили, но потом она стала молиться по-французски. У нее не было ног… Они их ампутировали — просто, чтобы посмотреть, как я отреагирую. Это было ужасно… И я… я…

Он дернулся, словно в конвульсиях. Суза склонилась над ним и обхватила губами головку пениса.

— Нет… нет… нет… — шептал он, двигаясь в такт, и вскоре достиг кульминации.

Она целовала его мокрые от слез глаза, снова и снова повторяя, что все будет хорошо. Постепенно он успокоился и даже заснул на несколько минут. Суза лежала рядом, наблюдая за тем, как его лицо постепенно расслабляется и становится умиротворенным.

Проснувшись, он спросил:

— Зачем ты это сделала?

— Ну… — Тогда она еще не осознавала зачем, но теперь поняла. — Я могла бы прочесть тебе лекцию о том, что