Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— Извините.
— Ничего страшного, — успокоил ее Дикштейн. — Я редко говорю о себе. Вообще, знаешь, вся моя поездка навевает воспоминания о прошлом. Кажется, это называется «дежавю».
Повисла пауза. «Какой же он милый, — подумала Суза. — Мне все в нем нравится: как он говорит и как молчит, его огромные глаза, его старый костюм, его воспоминания… Надеюсь, он останется подольше».
Она собрала кофейные чашки и открыла посудомойку. С блюдца соскользнула ложка, упала на пол и закатилась под большой старый холодильник.
— Вот черт! — выругалась Суза.
Дикштейн встал на колени и заглянул под днище.
— Ну все, с концами, — прокомментировала девушка. — Он неподъемный.
Дикштейн поднял холодильник за край одной рукой, пошарил под ним, вытащил ложку и протянул ей. Суза изумленно уставилась на него.
— Вы что, Супермен?!
— Я же работаю в полях. А откуда ты знаешь про Супермена? Он был страшно популярен в моем детстве.
— Да он и сейчас популярен, графика просто изумительная.
— Надо же! — удивился Дикштейн. — Помню, мы покупали комиксы тайком — они считались макулатурой. А теперь, оказывается, это «графика»…
Суза улыбнулась.
— А вы и правда работаете на винограднике? — Он больше походил на конторского клерка, чем на крестьянина.
— Конечно.
— Виноторговец с трудовыми мозолями — редкое явление.
— Ну, мы, израильтяне, немножко… как бы сказать… помешаны на земле.
Суза взглянула на часы и удивилась, как быстро пролетело время.
— Папа будет дома с минуты на минуту. Пообедаете с нами? Правда, сегодня у нас только сэндвичи.
— Спасибо, с удовольствием.
Суза нарезала багет и принялась готовить салат. Дикштейн предложил помочь, и она выдала ему передник.
— О чем вы думаете? — спросила девушка, заметив, что он смотрит на нее и улыбается.
— Вспомнил один смешной случай из твоего детства — хотя тебя это смутит.
— Все равно расскажите.
— Как-то раз я пришел сюда вечером, около шести, — начал Дикштейн. — Твоей мамы дома не оказалось. Ты мылась в ванной, и тут профессору позвонили из Франции — уж не помню зачем. Ну вот, он вышел поговорить, а ты вдруг заплакала. Пришлось мне подняться наверх. Я вытащил тебя из ванны, вытер и надел пижамку. Тебе было годика четыре…
Суза рассмеялась. Внезапно она представила его в клубах пара: вот он наклоняется и вынимает ее из ванны, только она уже не ребенок, а взрослая женщина, и груди ее влажны, и пена едва прикрывает треугольник между ног… У него такие сильные руки — он с легкостью поднимает ее и прижимает к себе…
Дверь кухни открылась, и на пороге появился ее отец. Видение исчезло, оставив лишь легкое послевкусие тайных желаний и странное чувство вины.
С возрастом профессор изменился к лучшему, подумал Дикштейн: почти совсем облысел, не считая монашеского «венчика», слегка располнел, стал двигаться медленнее, но в глазах по-прежнему сверкал живой, пытливый ум.
— Папа, у нас неожиданный гость, — объявила Суза.
Эшфорд взглянул на него и тут же воскликнул:
— Юный Дикштейн! Вот это да! Здравствуй, друг мой!
Дикштейн протянул ему руку, и тот крепко пожал ее.
— Профессор, как вы?
— Прекрасно, мальчик мой, особенно когда приезжает позаботиться обо мне дочь. Ты помнишь Сузу?
— Мы целое утро предавались воспоминаниям, — улыбнулся Дикштейн.
— Я смотрю, она уже и передник на тебя надела. Быстро… Я ей всегда говорю — так она замуж не выйдет. Снимай и пойдем выпьем по глоточку.
Дикштейн сокрушенно улыбнулся Сузе, снял фартук и последовал за Эшфордом в гостиную.
— Хереса? — предложил профессор.
— Спасибо, немножко. — Дикштейн вдруг вспомнил о цели своего визита: ему нужно выудить из Эшфорда некую информацию, но так, чтобы тот ничего не заподозрил. На пару часов он отрешился от дела, сейчас пора возвращаться к работе. Только аккуратно…
Эшфорд протянул ему бокал.
— Ну, рассказывай, чем занимался все эти годы?
Дикштейн глотнул хереса и выдал все ту же легенду о поиске рынков экспорта. Профессор слушал внимательно и задавал вопросы по существу. Правда ли, что молодежь уезжает из кибуцев в большие города? Не выветрились ли еще идеи общинного строя у кибуцников? Правда ли, что европейские евреи вовсю женятся на африканских и левантийских? Дикштейн отвечал коротко: да, нет, не особенно. Эшфорд старательно избегал щекотливой темы политики, но за его расспросами о проблемах жизни в Израиле все же проскальзывало явственное желание услышать плохие новости.
Дикштейн не успел приступить к своему делу — Суза позвала их обедать. Французские сэндвичи были сытными и вкусными, к ним она открыла бутылку красного вина. Теперь понятно, с чего Эшфорд растолстел, подумал Дикштейн.
— Представляете, я тут недавно наткнулся на старого знакомого, и где бы вы думали — в Люксембурге! — осторожно начал он, когда подали кофе.
— Ясифа Хасана? — спросил Эшфорд.
— Откуда вы знаете?
— Мы поддерживаем связь. Я знаю, что он там живет.
— Вы часто с ним видитесь? — Спокойно, Нат, спокойно…
— Да нет, редко. Понимаешь, тебе война дала все, а у него все отняла: его семья разорилась и теперь живет в лагере беженцев.
Дикштейн кивнул. Так-так… Похоже, Хасан все-таки вступил в игру.
— Я не успел с ним толком пообщаться — спешил на самолет. Как он вообще?
Эшфорд нахмурился.
— Какой-то он стал… рассеянный, что ли. Внезапные дела, отмененные встречи, странные телефонные звонки в любое время дня и ночи, таинственные исчезновения. Видимо, это типичное поведение аристократа в изгнании.
— Может быть, — поддакнул Дикштейн. На самом деле это типичное поведение агента, вот теперь он был на сто
