Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт
Шрифт:
Интервал:
Закладка:
А вот нынешнее поколение студентов разительно переменилось. Странствуя по Европе и Ближнему Востоку, Дикштейн и раньше подмечал нестриженых юношей в оранжевых или розовых галстуках, в брюках-клеш и ботинках на высоких каблуках. Разумеется, он и не ожидал, что здесь будут носить твидовые пиджаки и вельветовые брюки, как в сороковых, но все же перемены его шокировали. Молодежь ходила по улицам босиком или в открытых сандалиях без носков. И мужчины, и женщины носили слишком обтягивающие брюки. Бюстгальтеры, судя по всему, тоже вышли из моды — у некоторых девушек грудь свободно колыхалась под просторными пестрыми блузками. Зато джинса приобрела большую популярность — теперь из нее шили рубашки, пиджаки, юбки и даже пальто. А волосы! Мужчины отращивали их чуть ли не до талии! Он даже видел двоих парней с косичками. Другие наворачивали себе какие-то дикие джунгли кудряшек, почти закрывающих лицо: казалось, что они смотрят на мир сквозь дырку в живой изгороди. Третьим и этого было мало, и они щедро добавляли к своему образу библейские бороды, мексиканские усы или бакенбарды. Просто нашествие инопланетян!..
Удивленно оглядываясь по сторонам, Дикштейн миновал центр города и вышел на окраину. Последний раз он был здесь двадцать лет назад, но дорогу помнил хорошо. Мало-помалу к нему возвращались воспоминания прежних дней: как он открыл для себя изумительное звучание корнета Армстронга; как стеснялся своего простонародного выговора; как оставался трезвенником среди разгульной молодежи; как постоянно брал кучу книг в библиотеке — больше, чем успевал прочитывать…
Интересно, сильно ли он изменился за эти годы? Наверное, не очень. Тогда он, напуганный мальчик, искал защиты в надежных стенах; теперь он нашел свою крепость, но не мог спрятаться в ней — приходилось выбираться наружу и защищать ее саму. К тому же он так и остался латентным социалистом — понимал, что общество устроено несправедливо, однако не представлял, как изменить его к лучшему. С возрастом прибавилось опыта, но не мудрости. Пожалуй, теперь он знал куда больше, а понимал куда меньше.
И все-таки ему стало легче: появилась определенность. К сорока годам он познал себя, определился с целями и смыслом жизни, уверился в своей внутренней силе и способности справиться с любой ситуацией, его жизненная позиция почти не изменилась, зато стала прочнее. Правда, юный Дикштейн надеялся обрести совсем другое счастье… Увы, оно обошло его стороной; с годами надежды становились все более призрачными, и город снова напомнил ему об этом. Особенно этот дом…
Дикштейн стоял у забора, осматриваясь. Здесь совсем ничего не изменилось: та же бело-зеленая окраска стен, те же буйные джунгли кустов. Открыв калитку, он подошел к входной двери и постучал.
Конечно, Эшфорд мог умереть, сменить адрес или просто уехать в отпуск. Пожалуй, надо было сперва позвонить в деканат и уточнить. С другой стороны, расспросы лучше вести в неофициальной обстановке, к тому же ему хотелось повидать места своей юности.
Дверь открылась, и на пороге возникла молодая женщина.
— Слушаю вас?
Дикштейн похолодел. Слегка пошатнувшись, он в изумлении ухватился рукой за стену.
Это была она — все такая же юная и прекрасная.
— Эйла?..
Девушка внимательно разглядывала странного посетителя. Он походил на профессора: круглые очки, серый костюм, короткий ежик волос. Незнакомец наверняка пришел по делу, однако, увидев ее, растерялся и побледнел как смерть.
С ней уже было такое однажды, на Хай-стрит: какой-то милый пожилой джентльмен уставился на нее, снял шляпу и пробормотал: «Простите, мы не представлены, но…» Как ни странно, ситуация повторилась, так что она сочла нужным ее прояснить:
— Я — не Эйла, я — Суза.
— Суза! — воскликнул незнакомец.
— Говорят, я вылитая мама в молодости. Вы были с ней знакомы? Входите, пожалуйста.
Он застыл на месте, оправляясь от шока, хотя бледность еще не сошла с его лица.
— Нат Дикштейн, — представился он, слегка улыбнувшись.
— Очень приятно, — ответила Суза. — Не хотите… — И тут до нее дошло. — Мистер Дикштейн! — вскрикнула она, бросилась ему на шею и поцеловала.
— Ты меня вспомнила, — пробормотал он, смущенный и обрадованный одновременно.
— Ну конечно же! Вы нянчили Езекию! Только вам удавалось понять, о чем он говорит.
Дикштейн снова улыбнулся.
— Езекия, старый кот… А я и забыл.
— Входите же скорей!
Закрыв дверь, Суза взяла его за руку и повела за собой.
— Как я рада вас видеть! Пойдемте на кухню, я там вожусь с тестом.
Она подала ему стул. Он уселся и принялся оглядываться по сторонам, узнавающе кивая: все тот же кухонный стол, и камин, и вид из окна.
— Давайте выпьем кофе, — предложила Суза. — Или вы предпочитаете чай?
— Кофе, спасибо.
— Вы, наверное, к папе? У него с утра лекции, он скоро вернется. — Девушка высыпала кофейные зерна в ручную мельницу.
— А мама где?
— Она умерла от рака четырнадцать лет назад.
Суза взглянула на него, ожидая дежурного «Мне очень жаль». Дикштейн промолчал, но лицо не осталось бесстрастным, и это пришлось ей по душе.
— Значит, профессор Эшфорд все еще преподает? — спросил Дикштейн, когда девушка закончила молоть кофе. — Я пытаюсь прикинуть, сколько же ему сейчас.
— Шестьдесят пять, — ответила Суза. — У него небольшая нагрузка.
«Папа вовсе не старый, — подумала она с нежностью, — у него все такой же острый ум. Интересно, чем занимается сам Дикштейн?»
— Вы, кажется, эмигрировали в Палестину?
— В Израиль. Я живу в кибуце, мы выращиваем виноград и делаем вино.
В Израиль… В этом доме принято говорить «Палестина». Что скажет папа? Как он встретит старого друга, если их взгляды диаметрально противоположны? Впрочем, папины политические убеждения никогда не выходили за рамки теории. И все же зачем приехал Дикштейн?
— Вы в отпуске?
