Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

— Другие поставщики?

— Навяжут те же условия — это часть договора о нераспространении ядерного оружия.

— Но ведь рабочие на реакторе могут оставить немного отработанного топлива себе — так, чтобы никто не заметил.

— Не могут. Исходя из объема поставляемого урана рассчитывается точное количество плутония на выходе; учитывают все тщательно, поскольку вещество очень дорогое.

— Значит, проблема в том, как раздобыть уран?

— Ага.

— И решение?..

— Ты его украдешь.

Дикштейн посмотрел в окно. Взошла луна и осветила стадо овец, сгрудившееся в углу поля; за ними, опираясь на посох, присматривал пастух-араб — готовый библейский сюжет. Значит, вот оно что: нужно украсть уран для Земли Обетованной. В прошлый раз это было убийство лидера террористов в Дамаске; до того — шантаж богатого араба в Монте-Карло, финансировавшего фидаев.

Пока Борг говорил о политике и ядерных реакторах, Дикштейн слушал с интересом, забыв о себе. Теперь же он вспомнил, что все это касается его напрямую. Вновь нахлынули тошнотворный страх и воспоминания. После смерти отца семья отчаянно бедствовала; когда приходили кредиторы, Ната посылали отвечать: «Мамы нет дома». Те знали, что это ложь, и он это понимал; они смотрели на мальчика со смешанным чувством жалости и презрения, пронзавшим его насквозь.

Он никогда не забудет то ощущение невыносимого унижения… И вот оно вернулось, запульсировало, словно маяк из подсознания: «Натаниэль, пойди-ка укради немножко урана для своей родины».

Матери он всегда отвечал: «Ну почему я должен?»

И сейчас он спросил Борга:

— Если мы все равно собираемся красть, почему бы тогда просто не купить уран, а потом отказаться вернуть на переработку?

— Потому что так все узнают о нашей затее.

— И?

— Экстракция займет несколько месяцев. За это время могут случиться две вещи: во-первых, египтяне ускорят свою программу, во-вторых, на нас надавят американцы и заставят отказаться от идеи атомного оружия.

— А… — Это ухудшало положение. — Значит, украсть надо так, чтобы никто на нас не подумал.

— Даже больше того. — Голос Борга был резким и хриплым. — Никто не должен догадаться, что это кража. Все должно выглядеть как недоразумение. Владельцы и прочие международные организации будут настолько обескуражены пропажей, что сочтут нужным ее замять. А когда обнаружат правду, будет поздно — они сами себя скомпрометируют замалчиванием.

— Рано или поздно все откроется.

— Но сперва мы получим бомбу.

Они ехали вдоль побережья; справа в лунном свете поблескивало Средиземное море. Дикштейн заговорил и с удивлением отметил нотки усталой покорности в своем голосе:

— О каком объеме идет речь?

— На двенадцать бомб понадобится около сотни тонн желтого кека — урановой руды.

— Значит, незаметно положить в карман не удастся. — Дикштейн нахмурился. — И сколько она стоит?

— Около миллиона долларов.

— Думаешь, они вот так просто возьмут и замнут скандал?

— Если все сделать по уму.

— Но как?

— А это уже твоя работа, Пират.

— Боюсь, задача невыполнима.

— А надо выполнить. Я уже сказал премьер-министру, что мы справимся. Нат, моя карьера висит на волоске.

— Да пошел ты к черту со своей карьерой!

Борг нервно закурил еще одну сигару. Дикштейн приоткрыл окно, чтобы проветрить. Внезапная вспышка злости не имела отношения к неуклюжей попытке Борга воззвать к его чувствам — Пьер никогда не отличался способностью к эмпатии. На самом деле из колеи его выбили неожиданно возникшие в голове картины ядерных облаков над Иерусалимом и Каиром; хлопковые поля у берегов Нила и виноградники возле Галилейского моря, выжженные радиоактивными осадками; весь Ближний Восток, превращенный в мертвую пустыню; поколения генетических уродов…

— И все же мирное урегулирование было бы лучшим выходом.

Борг пожал плечами.

— Вот уж не знаю. Я в политику не лезу.

— Ага, конечно!

— Слушай, раз у них уже есть бомба, что нам остается? — вздохнул Борг.

— Если б все было так просто, мы бы созвали пресс-конференцию, объявили, что египтяне изготавливают бомбу, — и пусть мировое сообщество их останавливает. Мне кажется, наши в любом случае хотят ее заполучить, а все остальное — лишь повод.

— А если они правы? Сколько можно воевать? Однажды мы проиграем.

— Надо заключить мир.

Борг фыркнул.

— Ты такой наивный, это что-то!

— Мы могли бы в чем-то уступить: оккупированные территории, Закон о возвращении[253], равные права для арабов в Израиле…

— У арабов и так равные права.

Дикштейн невесело усмехнулся.

— Ты такой наивный, это что-то!

— Послушай! — Усилием воли Борг взял себя в руки. Дикштейн понимал его чувства, разделяемые многими израильтянами: они считали, что, если подобные либеральные идеи распространятся в обществе, это будет начало конца — уступка последует за уступкой, пока всю землю не подадут арабам на тарелочке; такая перспектива больно била по национальному самосознанию. — Послушай, — повторил он. — Может, нам и стоило бы продать право первородства за чечевичную похлебку, но в реальности граждане нашей страны не станут голосовать за «мир любой ценой». Да ты и сам в глубине души понимаешь, что арабам мир тоже не особо нужен. Нам все равно придется с ними воевать; а раз так, то мы должны победить — а для этого нам нужен уран.

— Вот что меня в тебе особенно бесит — ты почти всегда прав, — сказал Дикштейн.

Борг опустил стекло и выбросил окурок, рассыпавший искры, словно маленькая шутиха. Впереди виднелись огни Тель-Авива: они почти приехали.

— Знаешь, обычно мне не приходится спорить с агентами о политике, — сказал Борг. — Они просто выполняют приказы, как и подобает.

— Не верю, — ответил Дикштейн. — Мы нация идеалистов.

— Возможно.

— Был у меня один знакомый, звали его Вольфганг. Он тоже любил повторять: