Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

Усилием воли он заставил себя отвернуться и принялся разглядывать помещение. Судя по обстановке, хозяева жили не по средствам: на всем лежал налет элегантной небрежности. Из-под роскошного персидского ковра выглядывал облупившийся серый линолеум; на журнальном столике валялись детали радиоприемника, который кто-то пытался чинить; на стенах бросались в глаза более темные прямоугольники обоев в том месте, где раньше висели картины; некоторые рюмки были явно из другого набора.

В комнате собралось около дюжины человек. У камина араб в жемчужно-сером европейском костюме хорошего покроя разглядывал деревянную резную облицовку. Эйла Эшфорд подозвала его.

— Познакомьтесь, это Ясиф Хасан, друг нашей семьи. Он учится в Вустере.

— Я знаком с Дикштейном, — сказал Хасан, пожимая руки остальным.

Весьма хорош собой для черномазого, подумал Кортоне, и держится высокомерно — все они задирают нос, когда наскребают деньжат и белые господа пускают в свой дом.

— Вы из Ливана? — спросил Ростов.

— Из Палестины.

— Ага! — оживился Ростов. — И что вы думаете о плане ООН по разделу Палестины?

— Плевать на план, — лениво ответил араб. — Англичане должны уйти, а в моей стране создадут демократическое правительство.

— Но ведь тогда евреи будут в меньшинстве, — возразил Ростов.

— Так они и в Англии в меньшинстве. Что ж теперь, устроить им национальный дом в Суррее?

— Суррей никогда не был их родиной — в отличие от Палестины.

Хасан изящно пожал плечами.

— Ну да, в те времена, когда Англия была родиной валлийцев, Германия — англичан, а норманны жили в Скандинавии. — Он повернулся к Дикштейну: — У тебя есть чувство справедливости, что скажешь?

Дикштейн снял очки.

— Справедливость здесь ни при чем. Я просто хочу, чтобы у меня был свой дом.

— Даже если для этого придется выгнать меня из моего? — спросил Хасан.

— Можешь забрать себе весь Ближний Восток.

— Он мне не нужен.

— Что и требовалось доказать, — вставил Ростов. — Раздел просто необходим.

Эйла Эшфорд предложила гостям сигареты. Кортоне взял одну и помог ей прикурить. Пока другие спорили о политике, Эйла спросила Кортоне:

— А вы давно знаете Дикштейна?

— Мы познакомились в 1943-м, — ответил он, глядя, как шоколадные губы смыкаются вокруг сигареты — Эйла даже курила сексуально.

Аккуратно сняв табачную крошку с кончика языка, она сказала:

— Ваш товарищ вызывает мое любопытство.

— Почему?

— Нат — совсем еще мальчик, но какой-то… опытный, зрелый. И, хоть он и кокни, нисколько не смущается в присутствии всех этих господ из высшего общества. К сожалению, он никогда о себе не рассказывает.

Кортоне кивнул.

— Я тоже начинаю понимать, что мало знаю его.

— Муж говорит, у него большие способности.

— Однажды он спас мне жизнь.

— Бог ты мой! — Эйла пристально взглянула на Кортоне, словно прикидывая, не слишком ли тот драматизирует. — Расскажите мне.

К ним подошел лысеющий мужчина среднего возраста в мешковатых вельветовых брюках. Коснувшись ее плеча, он спросил:

— Милая, как тут дела?

— Все хорошо, — ответила она. — Мистер Кортоне, познакомьтесь — мой муж, профессор Эшфорд.

— Очень приятно, — пробормотал Кортоне. Он ожидал увидеть по крайней мере Лоуренса Аравийского[242]. Может, у Ната все-таки есть шанс?

— Мистер Кортоне рассказывал мне, как Нат спас ему жизнь.

— Да что вы! — удивился Эшфорд.

— История довольно простая, — сказал Кортоне. Он оглянулся на Дикштейна — тот был погружен в разговор с Хасаном и Ростовым. Их позы выдавали отношение каждого к теме обсуждения: Ростов стоял, широко расставив ноги, тряся указательным пальцем, словно учитель, уверенный в своей догме; Хасан курил, прислонившись к книжному шкафу, сунув руку в карман, притворяясь, будто спор о будущем его страны ведется из чисто теоретического, праздного интереса; Дикштейн скрестил руки на груди, вздернул плечи и склонил голову в напряжении; его поза противоречила бесстрастному тону реплик. До них донеслась фраза «Британцы обещали Палестину евреям» и ответная реплика «Бойтесь даров от воров».

Кортоне повернулся к Эшфордам и принялся рассказывать:

— Дело было на Сицилии, в местечке под названием Рагуза — холмистый такой городок. Я сопровождал отряд «Подразделения Т»[243]. Так вот, к северу мы наткнулись на немецкий танк в крохотной ложбине, у самой рощицы. В нем никого не было, но я на всякий случай кинул туда гранату. Когда мы проезжали мимо, раздался выстрел — всего один, — и с дерева свалился немец с пулеметом. Оказалось, что он там прятался, дожидаясь нас; его-то Нат и подстрелил.

Глаза Эйлы заблестели от восторга, а вот ее муж изрядно побледнел. Видимо, желудок профессора не был готов к теме жизни и смерти. «Ну, старичок, надеюсь, Дикштейн не станет посвящать тебя в свои «приключения», раз ты такой нежный», — подумал Кортоне.

— В это время англичане обходили город с другой стороны, — продолжил он. — Нат, как и я, заметил танк и почуял ловушку. Он засек снайпера и как раз ждал, не появится ли еще кто-то, — а тут мы. Так что если бы не Нат, я бы сейчас тут не стоял.

Какое-то время все молчали. Наконец Эшфорд произнес:

— Мы склонны слишком быстро забывать, а ведь это было так недавно…

Эйла вспомнила об обязанностях хозяйки.

— Мы обязательно еще поговорим с вами перед уходом, — сказала она Кортоне и отошла в другой конец комнаты, где Хасан пытался открыть стеклянную дверь, выходящую в сад.

Эшфорд нервно провел пальцами по тонким прядям за ухом.

— Нам, гражданским, обычно рассказывают о крупных сражениях, но сами солдаты, наверное, больше помнят вот такие локальные случаи.

Кортоне кивнул, думая о том, что Эшфорд явно не имеет ни малейшего представления о войне. Интересно, вправду ли молодость профессора была такой уж полной