Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

— Как же ты меня нашел? — спросил Дикштейн.

— Ну, доложу я тебе, это было непросто! — Кортоне снял форменную куртку и бросил на кровать. — Весь день вчера угробил! — Он покосился на единственное кресло: подлокотники неестественно изогнулись, из полинялой обшивки сиденья торчала пружина, а ножка покоилась на томе платоновского «Теэтета». — Живой человек тут сможет усидеть?

— Разве что чином не выше сержанта. Но эти…

— …за людей не считаются.

Они засмеялись — то была старая армейская шутка. Дикштейн вытащил из-под стола деревянный стул со спинкой и оседлал его. Оглядев друга с головы до ног, он вынес вердикт:

— А ты раздобрел.

Кортоне похлопал себя по намечающемуся брюшку.

— Да, мы во Франкфурте не бедствуем. Зря ты демобилизовался — такие возможности упустил! — Он наклонился и понизил голос, словно хотел сообщить что-то по секрету. — Я нажил целое состояние! Драгоценности, фарфор, антиквариат — и все за мыло и сигареты: немцы же голодают. И главное — за конфеты девчонки готовы на все!

Кортоне выпрямился, ожидая веселой реакции, но приятель смотрел на него молча, с непроницаемым лицом. Ему стало неловко, и он сменил тему:

— Зато тебя толстяком не назовешь.

Поначалу Кортоне обрадовался тому, что Дикштейн жив-здоров и даже ухмыляется по-прежнему. Теперь же, присмотревшись внимательнее, он заметил, как исхудал его друг. Нат Дикштейн всегда был невысокого роста и худощавого телосложения, но теперь он стал похож на скелет. Из-под брючины виднелась тонкая лодыжка, похожая на спичку; мертвенно-бледная кожа и огромные карие глаза за пластиковой оправой очков лишь усиливали впечатление. Четыре года назад это был загорелый, мускулистый парень, жесткий, как подошва армейских ботинок. Частенько вспоминая о своем английском приятеле, Кортоне отзывался о нем так: «Самый крутой сукин сын из тех, кто спас мне жизнь, — и я не вешаю тебе лапшу на уши!»

— Толстяком? Вряд ли, — ответил Дикштейн. — Наша страна до сих пор на голодном пайке, дружище. Ничего, перебиваемся.

— Ну, ты-то знавал всякое.

Дикштейн улыбнулся.

— И знавал, и едал…

— Говорят, ты попал в плен?

— В Ла-Молине.

— Как же им удалось тебя зацапать?

— Легко. — Дикштейн пожал плечами. — Меня ранило в ногу. Пуля перебила кость, и я вырубился; очнулся уже в немецком грузовике.

Кортоне покосился на его ноги.

— Зажило нормально?

— Мне повезло — в поезде оказался врач.

Кортоне понимающе кивнул.

— А потом — лагерь, да? — Наверное, не стоило спрашивать, но ему хотелось знать.

Дикштейн отвернулся.

— Все было нормально, пока они не узнали, что я еврей. Может, чаю? Виски мне не по карману.

— Нет, не надо. — Кортоне пожалел, что не сдержал язык за зубами. — Да я и не пью больше по утрам.

— Они решили выяснить, сколько раз можно сломать ногу в одном и том же месте.

— Господи…

— Это еще цветочки, — произнес Дикштейн бесцветным голосом и снова отвернулся.

— Скоты! — воскликнул Кортоне. По правде говоря, он не знал, что сказать. На лице Дикштейна застыло странное, незнакомое выражение, похожее… на страх. Но почему? В конце концов, все уже позади.

— Зато мы победили, черт возьми! — Он ткнул Дикштейна кулаком в плечо. Тот ухмыльнулся.

— Это да. Так каким ветром тебя занесло в Англию? И как ты меня нашел?

— По пути в Буффало мне удалось сделать остановку в Лондоне. Я заглянул в Военное министерство…[238] — Кортоне запнулся: он отправился туда, чтобы выяснить, где и как погиб Дикштейн. — Они дали мне адрес в Степни. Когда я туда добрался, оказалось, что от целой улицы остался один дом. Там, под слоем пыли, я откопал того старикана.

— Томми Костера.

— Ага. Ну вот, после двадцати чашек слабого чая и пересказа своей биографии он отправил меня по другому адресу, за углом. Там я познакомился с твоей мамой, выпил еще чая и выслушал еще одну биографию. Когда я наконец выяснил твой адрес, ехать было уже поздно, так что пришлось ждать до утра. Но у меня всего несколько часов — мой корабль отплывает завтра.

— Демобилизуешься?

— Через три недели, два дня и девяносто четыре минуты.

— И что собираешься делать дома?

— Продолжу семейный бизнес. За последние пару лет выяснилось, что я — прирожденный делец.

— А что за бизнес? Ты никогда не рассказывал.

— Грузоперевозки, — коротко ответил Кортоне. — А ты-то как сюда попал? И как тебе вообще пришло в голову поступить в Оксфорд? Что изучаешь?

— Иврит.

— Шутишь!

— Я немного умел писать на иврите, еще до школы, разве я тебе не говорил? Мой дедушка был настоящим грамотеем. Он жил в вонючей каморке над булочной на Майл-Энд-роуд. Я приходил к нему каждые выходные, с тех пор как себя помню; но я не жаловался — наоборот, было здорово. Да и потом, что еще можно изучать?

Кортоне пожал плечами.

— Ну, не знаю… Атомную физику или экономику, например. Зачем вообще учиться?

— Чтобы стать умным, счастливым и богатым.

Кортоне покачал головой.

— Ты не меняешься — все такой же чудик. А девчонки тут есть?

— Очень мало. К тому же я занят.

Кортоне заметил, что Дикштейн покраснел.

— Враки! Да ты влюбился, чучело! Кто она?

— Ну, если честно… — Дикштейн помолчал. — Шансов у меня все равно нет. Профессорская жена экзотична, интеллектуальна и безумно хороша собой.

Кортоне скептически поджал губы.

— М-да, звучит безнадежно.

— Я знаю, но все же… Да ты сейчас сам увидишь.

— Я? Где?

— Профессор Эшфорд устраивает коктейльную вечеринку, и я приглашен. Как раз собирался выходить, когда