Для тебя бессмертный - Сим Симович

Толчок тяжелой двери.

Внутри пахло ладаном, старым, рассохшимся деревом и сыростью склепа. Огромный пятинефный зал уходил в полумрак, пронзаемый косыми, пыльными лучами света, бьющими из верхних окон. В этих столбах света танцевали пылинки — словно души забытых грешников, не нашедшие покоя.

Шаги эхом отражались от колонн, украденных императорами из языческих храмов для строительства дома Господня.

В соборе было пусто. Утренняя месса еще не началась. Лишь где-то в боковом приделе сгорбленная старуха мыла пол, шаркая мокрой тряпкой по плитам.

Цель была впереди. У самой Исповедальни Святого Петра, над местом погребения Первого Папы.

Там, на простой деревянной скамье, сидел человек.

Он был стар. Настолько стар, что казалось, кожа — это желтый пергамент, натянутый прямо на череп. Белая мантия Великого Магистра Ордена Святого Георгия висела на нем, как саван на скелете. Руки, сухие и узловатые, перевитые синими венами, сжимали простой деревянный крест.

Он не молился. Он ждал.

Виктор остановился в десяти шагах.

Магистр поднял голову. Его глаза были молочно-белыми. Слепыми. Но он видел. Видел больше, чем зрячие, опираясь на иное зрение.

— Venisti tandem, — голос старика был похож на шелест сухих осенних листьев, гонимых ветром по камням. (Наконец-то ты пришел).

— Ты знал, что я приду.

— Я знал это с 1099 года. Когда увидел тебя под стенами Иерусалима, в пыли и крови сарацинов. Ты тогда был моложе. Или мне так казалось. Твои волосы сияли на солнце как золото, а глаза были холоднее льда.

Старик закашлялся. Сухой, лающий кашель эхом разнесся по пустой базилике, потревожив голубей под стропилами.

— Сильвиус мертв? — спросил Магистр, отдышавшись и вытирая губы платком.

— Все мертвы. Сильвиус. Ученики. Голем. Орсини. Ринальдо. Лоренцо.

— Хорошо.

Это слово повисло в воздухе, тяжелое, как могильная плита.

Виктор сделал шаг вперед. Рука инстинктивно легла на рукоять меча, но тут же опустилась. Меч здесь не нужен. Сталь бессильна против времени.

— Хорошо? — переспросил он, и голос прозвучал глухо. — Ты создал эту сеть. Ты потратил век, чтобы охотиться на меня. Ты вырастил чудовищ, чтобы убить одно чудовище.

— Не чтобы охотиться, сын мой. Чтобы наблюдать. И чтобы сдерживать.

Магистр попытался встать, опираясь на посох из полированного эбена. Ноги дрожали, отказываясь держать вес иссохшего тела.

— Мир — это весы, — прошептал он, устремив незрячий взор сквозь Виктора. — На одной чаше — порядок, смерть, закон, неизбежность конца. На другой — хаос, жизнь, аномалия. Ты — аномалия. Ты — ошибка Творения. Существо, которое отказалось умирать. Если бы о тебе узнали люди… настоящий хаос поглотил бы мир. Короли искали бы твоей крови, чтобы стать бессмертными. Церковь рухнула бы, ибо ты — живое доказательство того, что душа может быть прикована к телу навечно без Божьей воли.

— Поэтому вы пытались меня убить?

— Мы пытались сохранить баланс. Но теперь… — старик обвел дрожащей рукой пустой храм. — Теперь весы сломаны. Ты сжег архив. Ты убил исполнителей. Ты стер память.

— Я стер себя.

— Tabula Rasa, — кивнул Магистр, и тень улыбки коснулась тонких губ. — Чистая доска. Ты хочешь начать сначала? Без груза прошлого? Без шепота за спиной?

— Я хочу тишины.

Виктор подошел вплотную. Запах гари и крови от его одежды смешался с запахом ладана и старости.

— Тишина стоит дорого, — старик улыбнулся беззубым ртом. — Ты заплатил за нее кровью сотен. Моих детей. Моих братьев. Но я прощаю тебя. Не как священник, ибо у меня нет власти над такими, как ты. Как старик, который устал нести эту тайну в одиночку.

Магистр коснулся рукой груди Виктора. Там, под обгоревшей, грязной рубахой, билось сердце. Ровно. Мощно. Раз в секунду. Удар молота по наковальне вечности.

— Я последний, — тихо сказал старик. — Последний, кто знает твое имя. Кто помнит твое лицо. Кто знает, что за ангельской внешностью скрывается бездна. Пока я дышу — легенда жива. Пока мое сердце бьется — ты уязвим.

Он разжал пальцы. Посох с сухим стуком упал на мраморный пол.

Магистр развел руки в стороны. Жест принятия. Жест распятия.

— Освободи меня, Виктор. И освободись сам.

В этом не было страха. Только безграничная усталость существа, которое прожило слишком долго, охраняя монстра, и в итоге полюбило его как свое единственное, самое страшное творение.

Виктор смотрел на него сверху вниз.

В голубых глазах, ярких, как весеннее небо, и холодных, как ледник, не было жалости. Жалость — это человеческое чувство, роскошь для смертных. А здесь стоял не человек. Здесь стояла Функция. Ластик, стирающий последнюю букву в длинном, кровавом предложении.

Руки поднялись. Обожженные, покрытые копотью ладони легли на тонкую шею старика. Кожа к коже. Живое тепло к могильному холоду.

— Requiescat in pace, — прошептал Виктор.

— Amen, — выдохнул Магистр, закрывая слепые глаза.

Резкое движение.

ЩЕЛЧОК.

Звук был коротким, сухим, как ломающаяся под ногой ветка. Голова старика качнулась в сторону, неестественно склонившись к плечу. Жизнь покинула тело мгновенно, без агонии, без судорог. Просто выключился свет в старом доме.

Тело начало оседать. Виктор подхватил его. Бережно, почти нежно.

Он не бросил труп на пол, как мусор. Он усадил мертвеца обратно на скамью. Прислонил спиной к холодной стене. Сложил руки на коленях, вернув в остывающие пальцы деревянный крест.

Теперь Магистр просто спал. Или молился в глубокой медитации. Вечный страж наконец-то ушел с поста, сдав смену пустоте.

Виктор отступил на шаг.

Тишина.