Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

Я ведь тоже не какой-нибудь там наивный идеалист, размышлял он. Сам готов с пеной у рта доказывать правомерность нашей настырности, склонности к сенсациям и прямо скажу в лицо кому угодно: народ получает ту печать, какую заслуживает. Но я все же не окончательно превратился в циника. Бог пока миловал. А потому верю, что наша миссия — выяснять правду и предавать ее гласности.

У него даже успело зародиться сомнение, хочет ли он продолжать карьеру журналиста. Работа по большей части была откровенно скучной. Конечно, происходили и взлеты, когда все шло как по маслу, получалась отличная статья и твое имя появлялось в газете. Или вспыхивал действительно крупный скандал, и сразу шестеро или семеро твоих коллег бросались к телефонам, чтобы победить в гонке с конкурентами, в состязании друг с другом. Нечто подобное случилось, видимо, и сейчас: он что-то слышал о налете на банковский фургон с деньгами. Но вот только сам Кевин оказался ни при чем. Ведь все равно девять десятых рабочего времени неизменно тратилось на тоскливое ожидание. Ты ждал заявления полиции, вынесения вердикта присяжными, прибытия звезд кино или других знаменитостей. Ждал чего угодно, чтобы получился материал для твоего издания.

Разумеется, Кевин рассчитывал, что на Флит-стрит все окажется иначе, чем в вечерней газете в Мидлендсе, где он успел поработать после окончания университета. Еще репортером на испытательном сроке в провинции он с удовольствием брал интервью у никому не известных, но безгранично самовлюбленных членов местного совета, публиковал непомерно раздутые жалобы обитателей общественных жилых домов, сочинял хвалебные рецензии на пьесы драматургов-любителей, писал заметки о пропавших кошках и собаках, о поднимавшейся волне мелкого хулиганства в молодежной среде. Причем даже в Мидлендсе ему порой удавалось сделать что-то, чем он по праву мог гордиться. Например, из-под его пера вышла целая серия серьезных и социально значимых очерков о проблемах прибывавших в город иммигрантов из бывших колоний. Он написал вызвавшую большую шумиху статью о бессмысленной трате денег местными властями, освещал затянувшееся и сложное расследование деятельности нечистых на руку членов городского комитета по планированию. Как он с надеждой и с предвкушением ожидал, переезд на Флит-стрит будет означать, что отныне он станет заниматься только темами, обладавшими общенациональным звучанием, а с мелкими местными банальностями окажется покончено навсегда. Но, к своему разочарованию, обнаружил, что все серьезные материалы в более или менее важных сферах — в политике, в экономике, в промышленности, в искусстве — были заведомо отданы на откуп специалистам, а к рабочим местам этих специалистов выстроилась длиннющая очередь из таких же умных и талантливых молодых людей, как сам Кевин Харт.

Ему отчаянно требовалась возможность блеснуть, совершить нечто, бросающееся в глаза, заставить руководство «Пост» заметить свое существование и задуматься: «Наш новичок Кевин Харт на редкость хороший журналист. В полной ли мере мы используем его выдающиеся способности?»

Для этого и необходим был всего один, но подлинный прорыв: «горячая» новость, эксклюзивное интервью, вовремя проявленная впечатляющая инициатива.

Сегодня он посчитал, что напал на верный след к успеху, но горько ошибся. И теперь ему оставалось только гадать, а произойдет ли заветный прорыв вообще когда-нибудь.

Он поднялся и отправился в мужскую уборную. «Чем еще я мог бы заняться? — думал он. — Никогда не поздно перейти в перспективную сферу компьютеров. Или податься в рекламу, в эксперты по связям с общественностью, а быть может, даже в управленцы розничной торговли. Но вот только журналистику хотелось бы покинуть на гребне славы, а не с позорным клеймом неудачника».

Когда он мыл руки, в туалет зашел Артур Коул. Начальник заговорил с Кевином через плечо, но его слова удивили:

— Прошу прощения за свое недавнее поведение, Кевин. Ты же знаешь, какой бедлам царит порой в нашем отделе? Голова кругом идет.

Кевин вытянул из рулона полосу чистого полотенца. Он пока не знал, как ему ответить Коулу.

Коул тоже встал у раковины.

— Надеюсь, ты не слишком на меня обижен?

— Это не называется обидой, — сказал Кевин. — Я не реагирую ни на какую ругань. Мне плевать, даже если вы обзовете меня самыми последними словами. — Он замялся. Ему совсем не то сейчас хотелось выразить. Он бегло посмотрел на свое отражение в зеркале, а потом решительно продолжил: — Но когда из моей статьи в газете пропадает половина фактуры, я начинаю думать, что мне лучше уйти в компьютерные программисты.

Коул наполнил раковину холодной водой, а потом плеснул себе в лицо. Дотянулся до рулонного полотенца на стене и насухо вытерся.

— Тебе пора бы самому это понимать, но я все равно чувствую необходимость в напоминании, — начал он. — Материалы, которые публикуются в нашей газете, состоят из того, что мы знаем, только из того, что мы знаем, причем знаем наверняка. Итак, мы достоверно знаем следующее: Фицпитерсон был обнаружен без сознания и срочно доставлен в больницу. Мы знаем, что рядом с ним лежала опустошенная склянка из-под лекарств, поскольку ты видел ее своими глазами. Ты оказался в нужное время в нужном месте, а это, кстати, важная для хорошего репортера способность. Но теперь давай разберемся, знаем ли мы в действительности нечто большее? Нам поступил анонимный сигнал с сообщением, что мужчина провел ночь с какой-то шлюхой. Затем позвонил человек, выдававший себя за Фицпитерсона и заявивший: меня, мол, шантажируют Ласки и Кокс. Опубликовав эти два факта, мы неизбежно должны будем связать их с отравлением. Так и придется все изложить: он принял почти смертельную дозу снотворного, потому что его шантажировали из-за связи с проституткой.

Кевин вмешался:

— Но это же очевидно. А значит, мы введем читателей в заблуждение, если не обнародуем всю информацию!

— Тогда представь на секунду, что оба звонка — всего лишь чей-то трюк, таблетки не снотворное, а средство от несварения желудка, и мужчина в коме, поскольку страдает от диабета. Мы же разрушим карьеру и всю жизнь этого человека. Как тебе такой вариант?

— Вам самому он не кажется маловероятным?

— Еще как кажется, Кевин! Я на девяносто процентов убежден в истинности твоей первоначальной истории. Но мы не имеем права публиковать то, о чем только догадываемся,