Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

в Баллиоле. Но по мере того, как крепла их дружба, Хэмилтон все острее стал осознавать, что его семейство во многом уступает Феттам. С годами Дерек стал замечать черты поверхностности в складе ума отца. Старый Фетт с охотой и терпимостью мог обсуждать абстрактную живопись, коммунистические взгляды и новомодный джаз, препарируя их и уничтожая с точностью и тонкостью хирурга. Лорд Хэмилтон, придерживаясь, по сути, тех же взглядов, излагал их, прибегая к громогласным, но неубедительным штампам, из каких состояли в большинстве своем речи членов палаты лордов парламента.

На заднем сиденье Дерек сейчас чуть заметно улыбнулся. Он все же был слишком строг к своему отцу. Наверное, таковы все сыновья. На самом деле не многие знали больше о подоплеке политических баталий, а могучий ум старика открыл ему доступ к истинной власти, в то время как отцу Натаниэля мудрость подсказала не пытаться всерьез влиять на ход государственных дел.

Натаниэль-младший унаследовал эту мудрость и именно с ее помощью построил свою карьеру в деловом мире. Фирму биржевых маклеров, которой владели шесть поколений старших сыновей, неизменно носивших имя Натаниэль Фетт, представитель седьмого поколения превратил в коммерческий банк. Люди всегда тянулись к Натаниэлю за житейскими советами — еще со школьных времен. Теперь же он давал консультации по поводу эмиссий акций, слияний и поглощений целых корпораций.

Машина остановилась.

— Подождите меня, пожалуйста, — сказал Хэмилтон водителю.

Здание, где располагалось заведение Натаниэля Фетта, не производило особого впечатления. Его фирма не нуждалась во внешних проявлениях своего богатства. Рядом с дверью дома, находившегося неподалеку от Банка Англии, висела скромная табличка с названием. Вход в офис был зажат между магазинчиком сандвичей с одной стороны и табачной лавкой с другой. Непосвященный наблюдатель мог легко принять банк за мелкую и не слишком преуспевающую страховую или судоходную компанию, но он даже не заподозрил бы, насколько обширную внутреннюю территорию занимала единственная фирма со столь невзрачным входом.

Интерьер отличался не столько роскошью, сколько комфортом: с кондиционированным воздухом, скрытыми источниками освещения и дорогими коврами, старинными, но хорошо сохранившимися, хотя местами не покрывавшими всего пола от стены до стены. Тот же самый непосвященный наблюдатель мог бы отметить, что на стенах висели очень ценные картины. При этом он оказался бы и прав, и не совсем: картины действительно представляли огромную ценность, но они вовсе не висели, а были вставлены в специальные ниши под пуленепробиваемыми стеклами. А поверх обоев на стенах располагались лишь золоченые рамы.

Хэмилтона сразу же провели в кабинет Фетта, находившийся на первом этаже. Натаниэль сидел в удобном гостевом кресле и читал «Файнэншл таймс». Он поднялся для обмена рукопожатиями.

Хэмилтон заметил:

— Я еще ни разу не заставал тебя за рабочим столом. Он у тебя стоит просто для красоты?

— Присаживайся, Дерек. Чай, кофе, херес?

— Стакан молока, если не трудно.

— Потрудитесь найти стакан молока, Валери, — Фетт кивнул своей секретарше, которая сразу вышла. — А что до стола, то ты верно подметил: я им почти не пользуюсь. Я сам не пишу. Только диктую. И не читаю ничего слишком тяжелого, чтобы просто не держать в руках. Так с чего мне просиживать штаны за столом, как клерки у Диккенса?

— Значит, он просто элемент декора.

— Этот стол занимает свое место гораздо дольше, чем я сам. Он слишком велик, чтобы вынести в двери, и слишком дорогой, чтобы распиливать его на части. Такое впечатление, что все здание возвели вокруг него.

Хэмилтон улыбнулся. Валери принесла молоко и снова удалилась. Он стал отхлебывать из стакана и присматриваться к своему другу. Фетт и его офис подходили друг другу: небольших габаритов, но не чрезмерно маленькие; в темных тонах, но не мрачные; не слишком серьезные, но и без налета фривольности. Хозяин носил очки в тяжелой оправе, а волосы смазывал бриолином. На нем был клубный галстук — примета социальной принадлежности, как насмешливо отметил про себя Хэмилтон, только это выдавало в нем еврея.

Поставив стакан, он спросил:

— Ты уже читал про меня?

— Только что бегло просмотрел публикацию. Предсказуемая реакция. Еще десять лет назад подобные итоги деятельности такой компании, как твоя, вызвали бы бурю, сказавшись на всем: от стоимости акций радиозаводов до цены на цинк. А ныне это всего лишь еще одна корпорация, у которой возникли трудности. Для таких вещей давно придумали определение: рецессия, экономический спад.

— Зачем мы все это делаем, Натаниэль? — спросил Хэмилтон с глубоким вздохом.

— Прости, не понял. Что ты имеешь в виду? — Фетт действительно выглядел озадаченным.

Приятель пожал плечами:

— Для чего мы изнуряем себя работой, недосыпаем, рискуем всем своим состоянием?

— И получаем язву в награду за труды, — добавил Фетт с улыбкой, но в его поведении произошла едва заметная перемена.

Глаза под толстыми стеклами очков слегка прищурились, и он откинул свои и без того опрятно лежавшие волосы назад тем жестом, который Хэмилтон давно воспринимал как защитный. Фетт брал на себя обычную роль осторожного советчика, готового по-дружески помочь, но высказать объективную точку зрения. Однако его ответ оказался в меру небрежным:

— Мы делаем деньги. Зачем же еще?

Хэмилтон покачал головой. Друга всегда приходилось чуть подтолкнуть, чтобы заставить пойти на более глубокие размышления.

— Это из курса экономики для шестого класса, — сказал он немного пренебрежительно. — Я бы получил гораздо больше денег, если бы обратил унаследованное предприятие в наличные, а потом вложил в надежные акции. Большинство владельцев крупных компаний могли бы жить в богатстве до конца дней своих, поступив подобным образом. Зачем же мы тщимся не только сохранить корпорации, но и стремимся к их постоянному разрастанию? Что это: алчность, стремление к власти или чистый авантюризм? Быть может, мы просто подсознательно азартные игроки?

— Чувствую, Эллен нашептала тебе подобные мысли, — сказал Фетт.

Хэмилтон рассмеялся:

— Так и есть, но мне неприятно думать, что ты считаешь меня неспособным самостоятельно прийти к таким умозаключениям.

— О, я нисколько не сомневаюсь в серьезности твоих собственных намерений. Вот только Эллен