Омский альманах. Книга первая - Сергей Петрович Федотов

— Уртак!.. мой хотел сказать… председатель обижает людей… люди… работать не хочет… работал двадцать день, а он писал книжки — двенадцать.

Агроном, выслушав, кивнул головой и вынул блокнот:

— Как твоя фамилия? Ладно, товарищ, ладно, разберемся… — и, хлопнув узбека по плечу, натянул повод. Конь пошел мелкой рысью, Антипин задумался. В голове сбивались в плотный клубок беспокойные, назойливые мысли. Он посмотрел на поле и увидел, как мелькает пестрый халат председателя и его яркая тюбетейка, отливающая всеми цветами радуги.

— Ну, подожди… если я плохо знаю тебя, то кто-нибудь знает хорошо! Я узнаю тебя, председатель… Узнаю! — вслух бросил агроном и сразмаху стегнул коня плетью. Конь, закусив удила, перешел вскачь.

2

Человек в балагане курит чилим, курит и пьяными, веселыми от накура глазами смотрит на бархатную зелень бахчей. Этот год дарит декханам богатый урожай. На полях зреют сочные дыни, все ниже и ниже свисают тяжелые лозы виноградника и быстро созревает хлопок. Человек смотрит на свое богатство. Он тихо тянет мелодию, известную только ему, помахивая в тахт единственной рукой. Изредка нагибается к чилиму. И тогда голова приятно кружится, в глазах покачивается все: и старый шалаш, и бахча, и глубокое чистое небо. Человек слегка вздрагивает от неожиданного приветствия и поднимает голову. В дверях балагана стоит русский. Его загорелое лицо дышит молодостью, а из-под черных, у переносья сросшихся бровей светятся большие внимательные глаза. Коренастую, плотную фигуру облегает серый костюм.

— Нет ли напиться, товарищ? — спрашивает он, снимая серую кепку. Человек в балагане делает гостеприимный широкий жест. — Дыня, хороший дыня… — и, с довольной улыбкой отодвинув чалим, протягивает морщинистую черную руку к дыне. Незнакомец проходит вперед, непринужденно опускается на землю и, сняв с плеча полевую сумку, кладет ее на колени. Хозяин подает ему первый сочный кусок дыни и спрашивает:

— Ты землемер?

— Нет… Я агроном Антипин. А твоя фамилия?

— Мой? Нур-Ахмед.

— Хорошие у тебя бахчи, Ахмед, хорошие. А ты колхозник, Ахмед?

Ахмед опускает голову и долго молчит. И вдруг презрительно бросает к ногам плевок. Его серые глаза сверкают злобно.

Гость понимает, что хозяину колхоз не нравится. Тогда Антипин спрашивает:

— Почему?

— В колхозе человек худой, — ай, ай, шибко худой, — Ахмед подкрепляет свои слова ловко сделанной гримасой. Он знает русский язык слабо и теперь старается исчерпать весь запас русских слов. — Мой расскажет все, — Ахмед еще раз взглянул на агронома, как бы спрашивая, можно ли довериться? Но взгляд агронома — прямой и добродушный — располагает Ахмеда к откровенному признанию. Тогда он, наклонившись к шалашу, начинает тихо рассказывать.

— Это было давно-давно… Яблони цвели тогда — тридцатый раз в жизни Ахмеда.

3

Каждый раз, как только восток окрашивается предутренней зарей, быстро оживает кишлак. Ревут ишаки, взывающе кричит мулла, заливаются лаем хриплые собаки. Ахмед выходит из сарая, смотрит на восток, читает молитву и идет к хозяину. Его хозяин — Темир Эрки, крупный бай. Далеко в горах пасется его тысячеголовое стадо овец, а здесь, внизу, зелеными лентами опоясывают кишлак поля, засеянные чистосортным хлопком. В середине маленького кишлака стоит его богатая курганча. Декхане хорошо знают Темир Эрки — его прихоти, его привычки, его распутную жизнь. Они боятся его. Каждый из них думает: а если Темир Эрки еще выше оценит свой арык или совсем откажется дать воду на их чахлые участки земли? Тогда — голод. Поэтому и боятся Темира декхане. Каждый раз, увидев его впереди, смиренно преклоняют колени, и каждый раз, сжимая кулаки, злобно сплевывают в сторону, — когда исчезает его гордая фигура.

Ахмед кипятит для Темира чай и изредка поглядывает на дверь. Вдруг он слышит топот коня и через миг в ограду влетает запыленный всадник. Ахмед узнает в нем бая из соседнего кишлака. На суровом лице гостя лежит отпечаток усталости и затаенной тревоги. Ахмед, подбегая к нему, бросает короткое приветствие и услужливо поддерживает стремя. Гость быстро выбрасывает свое пятипудовое тело из седла, кидает на руки Ахмеда повод уздечки и, подбежав к курганче, отворяет дверь. Ахмед ведет коня в стойло. Конь размашисто качает головой, вздрагивает и мелкая дрожь переливается по его потным трепещущим бокам. Заметно, что он совершил далекий путь. Ахмеду его жаль. Он проводит рукой по теплой лоснящейся спине, хлопает по крутой сильной шее и ослабляет подпругу.

В дверях курганчи на одну минуту показывается голова Темира и раздается грубый окрик. Ахмед спешит к хозяину. Гость сидит напротив Темира и продолжает о чем-то говорить тихим голосом, наполненным тревогой. Эрки подает рукой знак и разговор обрывается. Ахмед замечает, что хозяин сильно расстроен: светляки его хитрых глаз возбужденно блестят, а реденькая бородка, торчащая заостренным клинком, мелко-мелко вздрагивает. Темир Эрки окидывает пронизывающим взглядом Ахмеда и велит принести чилим. Уходя, Ахмед осторожно прикрывает дверь неплотно. Он бежит за чилимом и, быстро возвратившись, останавливается у двери, приложив к щели ухо. За дверью шелестит встревоженный голос гостя:

— А разве Эрки не знает, как урусы прогнали своего хана? Кто повертит? Я верю! Сам видел… Я недавно из Ташкента… а там — такое, о чем аллах не велит говорить. — Гость снижает голос и быстро что-то шепчет, наклонившись к Темиру Эрки. Хозяин, отшатнувшись, испуганно спрашивает:

— Надругаются над великим ханом и убивают баев? — всплеснув руками, он быстро вскакивает с пола и восклицает:

— Да будет воля Аллаха! Ты говоришь правду — нам надо соединиться, чтобы раздавить эту орду непокорных! Теперь он быстрыми мелкими шагами ходит по комнате, нервно теребя рукой обшлаг нового халата.

— Ты говоришь, что эти грязные мардакеры режут баев как молодых козлят?

— Да, Эрки! Скоро это дойдет до Ферганы и тогда не уцелеют ни моя, ни твоя курганча! — твердо отвечает гость и, вопросительно взглянув на Темира Эрки, говорит тихо и отрывисто:

— И в Коканде, и в Андижане, и в Маргелане одно и тоже — волнуются декхане и мардакеры, сбираются в кучи… о чем-то говорят и везде слышится: „Ленин“…

— А что остается нам делать? Ждать, когда нас схватят мардакеры? А не взять ли первыми в руки ружье и выжечь огнем племя непокорных? Не начать ли всевеликий газават?

Гость неожиданно смолкает. Скрипит дверь, в комнату входит Ахмед и, поставив чилим, быстро удаляется. Остаток дня Эрки чистит свое ружье, любуясь им, а вечером уезжает с гостем, неизвестно куда. И тогда же, под покровом ночи, Ахмед на повороте дороги, еще раз оглянувшись на забитые окна хозяйской курганчи, кажущейся в темноте огромной черной скалой, невольно сжимает кулаки и шагает, шагает быстро и уверенно вперед — все дальше и дальше от маленького кишлака. Тяжелые воспоминания